Шёпот о главном.

— Ты… вы пожалеете, — вымолвила девушка одними губами, почти шёпотом, в котором не осталось ни силы, ни надежды. Голос её был ровным, но в этой ровности слышалась усталость тех, кто больше не может кричать. Мокрые пряди прилипли к щекам, смешавшись со слезами, которых она не замечала. Одежда — рваная, тяжёлая от воды и крови — липла к коже, словно пыталась удержать её в этом теле, в этом моменте, ещё на секунду. Она лежала в ледяной луже, и вода под ней медленно темнела, растекаясь алыми кругами, как растекается тишина после боли. Тело дрожало. Раны пульсировали, как напоминание: ты ещё жива. Но в груди — пусто. Ни гнева, ни страха. Только горькое, тяжёлое осознание: встать она уже не сможет. И всё же — она смотрела ему в глаза. До самого конца. Мужчина сделал шаг вперёд, его силуэт маячил на фоне тусклого, дрожащего света — слабое пламя едва освещало сырые стены пещеры. Из глубины тьмы донёсся чужой голос: — Морсель, ты скоро там закончишь с ней? Рассвет близко. Он не ответил. Только напрягся. Его дыхание стало тяжелее, и в голосе, срывающемся на шёпот, сквозила ненависть. — Это из-за тебя сдохла моя жена. Единственная. Из-за тебя, Де Фонтейн, — выговорил он сквозь зубы, и в каждом слове звучала боль, загнанная внутрь на долгие годы. Фурина Де Фонтейн замерла. Где-то внутри что-то обрушилось, сжалось — так сильно, что перехватило дыхание. Её лицо потускнело, как будто в ней снова умерло что-то важное. После того как правда раскрылась, после того как она покинула пост Архонта, она долго не выходила из дома. Словно исчезла. Никто не приходил. Никто не спрашивал. Только Нёвиллет, он появился спустя месяц. Он пришёл молча, сел рядом и просто остался. Не прося никаких объяснений. А потом… Потом она начала дышать. Начала выходить на улицу. Снова ставила пьесы — в них пряталась от себя. Она начала новую жизнь. Или пыталась. Но прошлое не забывает. Оно всегда идёт по следу. Молча. Терпеливо. — Мне жаль, — едва слышно прошептала Фурина. Мужчина опустился на колени рядом, его дыхание было резким, будто каждое движение сдерживалось лишь последней каплей самообладания. Его рука дрогнула — не от сомнений, а от ярости, копившейся годами. В следующую секунду он грубо схватил Фурину за волосы и рывком заставил посмотреть в его глаза. Холод прошёлся по её спине. Но она не отвела взгляда. Резкое, почти беззвучное движение — и сталь с хрустом вонзилась в плоть. Она вскрикнула — не от страха, а от резкой, всепоглощающей боли, но не сопротивлялась. Лишь прокусила губу до крови, не позволив себе закричать. Вкус металла на языке слился с жаром подступающей тошноты. Её пальцы дрогнули. Дыхание сбилось. Он выдернул нож так же быстро, как и вонзил. Всё тело Фурины содрогнулось от боли, а затем начало стремительно терять силу, как будто с кровью из неё вытекал свет. Перед глазами заплясали тени. Мир начал расползаться, словно стекло, покрытое трещинами. Ей становилось трудно сосредоточиться — черты его лица расплывались, будто вода стирала их с поверхности памяти. Лишь глухое, пульсирующее эхо оставалось: дыхание, шаги, голос… холод. Фурина попыталась удержать хотя бы одну деталь — взгляд, движение, выражение… но не смогла. Очень холодно. — Жаль? — с усмешкой, полной горечи, прошипел он. Он притянул её ближе, дыша тяжело, будто каждое слово рвалось из глубины ярости и скорби. — Ты водила нас за нос не одно столетие… убила столько невинных. Где была твоя справедливость тогда, когда она была по-настоящему нужна? Слёзы катились из-под её ресниц — тихо, беззвучно, почти неощутимо. Глаза она прикрыла — не от страха, а от невозможности смотреть в это настоящее. Она знала. Всё знала. Её вина. Её ошибки. Её падение. Да и что бы я сделала?.. Дышать становилось всё труднее. Грудь сжимала острая, тупая боль, как будто сам воздух стал ядом. Фурине всегда было отвратительно от себя. Нёвиллет часто говорил ей: будь осторожнее, не доводи себя до края. Но она — упрямая, уставшая, как всегда, взяла недописанный сценарий и ушла к водоёму, где всё начиналось. Не зная, что кто-то следил. Что сцена уже написана — не ею. Она не считала, сколько раз лезвие вошло в плоть. Она даже не чувствовала каждый удар, только всё нарастающее оцепенение. Всё внутри словно замерло. Время растянулось, секунды шли, как минуты, мысли плыли, как в воде. Боль — глухая, давящая — стала чем-то фоновым. Она больше не кричала в теле, а просто была. Фурина чувствовала, как тепло уходит из неё. Сначала из пальцев — они стали холодными, будто она опустила их в зимнюю реку. Затем по ногам, по спине, к сердцу, будто кто-то выключал её изнутри, по частям. Не страх. Не паника. Только усталость. Как будто долго держала что-то внутри, а теперь — отпустила. И пусто стало. Страшно пусто. Почему так… Холодно? А ведь сейчас она могла бы лежать в тишине, укрывшись тёплым пледом, где-то в своей комнате, среди мягкого света лампы и шелеста страниц. В руках — очередной роман, лёгкий и глупый, где всё всегда заканчивается хорошо. Она бы лениво перелистывала главы, зная, что за окном дождь, что здесь… уют и покой. Она пыталась вспомнить его лицо. Хоть одну черту. Его глаза. Но лицо было размытым, как сон, стирающийся на рассвете. Остался только голос — глухой, как будто под водой, и слова, размытые кровью. Слёзы смешались с дождём, который тихо зазвучал над пещерой. Где-то далеко вспыхнул свет, может, утро, может, просто иллюзия. И в этой тишине, внутри неё, впервые стало по-настоящему тихо. Мир растворялся. Как будто кто-то гасил огоньки один за другим, оставляя её в полной темноте. В тишине, которую нельзя заполнить. И вдруг — будто крик внутри: не оставляй меня. Не сейчас. Не вот так. Но слова не прошли сквозь губы. Только дрожание ресниц и слабо слышное дыхание. Она уже не чувствовала тела. Только лёгкое тепло — где-то там, в груди, в самой глубине. Оно медленно затихало. Последняя мысль была не о боли. А о том, как страшно уходить, когда так и не успела сказать: останься.