Когда гравитация рушится..

Очако не знала, сколько они уже идут. Пять минут? Десять? Может, и все двадцать. Но каждый их шаг казался наполненным каким-то невидимым напряжением — не той злостью, что обычно струилась от Бакуго, а чем-то тише, глубже. Он шёл немного впереди, не оборачиваясь, не говоря ни слова. И всё же его молчание не отталкивало. Оно было другим. Приглушённым. Почти… зовущим. Она почти спросила, куда они направляются, но вдруг он резко свернул в переулок, где за жилыми домами пряталась небольшая, заросшая клумбами площадка. Уютное, почти забытое местечко, ограждённое высоким деревянным забором. Лавка, фонарь и покосившиеся качели — будто из детства, будто из мира, где всё было проще. — Здесь, — коротко сказал он, будто только теперь окончательно решился. Очако остановилась рядом, ожидая. Он не сел, не подошёл ближе — просто стоял, глядя куда-то в сторону, словно борясь с чем-то внутри. — Я… — начал он, но замолчал. Вдох. Выдох. — Я не умею это говорить. Ты ж понимаешь, да? Она кивнула. Мягко. Без осуждения. — Нормально. Я подожду. Он усмехнулся — криво, почти незаметно. Словно удивился, что она и правда никуда не торопится. — У меня иногда… как будто всё взрывается внутри. Не потому что я злюсь. А потому что я не знаю, *как быть*. Он сел на лавку, опустив голову, локти на колени, руки сцеплены. — Когда ты ранен, ты всё равно улыбаешься. Когда падаешь — встаёшь. Даже если тебя рвёт от усталости — ты тянешь дальше. Это бесит. И одновременно... Я не знаю, *как ты это делаешь*. Очако опустилась рядом, оставив между ними немного пространства. Сердце стучало как бешеное. Она не привыкла к такому Бакуго. Без маски. Без огня. — Я не делаю это, потому что сильная, — тихо ответила она. — Я делаю это, потому что если остановлюсь — не смогу встать снова. Он повернул к ней голову. Глаза в полутени фонаря — карие, как всегда, но в них сейчас было нечто, чего она раньше не видела. Открытость. И страх. — Ты когда-нибудь чувствовала, что если скажешь что-то важное — всё изменится? И уже не откатишь назад? Она вздрогнула от его прямоты. От того, как сильно это совпадало с её собственным ощущением. — Постоянно. Тишина сгустилась между ними. Удивительно мягкая, не давящая. И тогда он, сжав кулаки, выпалил: — Мне хреново, когда ты страдаешь. Я замечаю, когда ты себя держишь — и это бесит, потому что я не знаю, как помочь. Я могу взорвать всё вокруг, но не могу... разобраться в себе. А ты рядом. Всегда. Даже когда я этого не заслуживаю. Очако почувствовала, как у неё щемит в груди. Его голос дрогнул. Впервые. — А ты думаешь, я не замечаю, как ты меня защищаешь? Как сдерживаешься, чтобы не наорать? Как не даёшь себе рухнуть? — Она прижала ладонь к груди. — Мне не нужно, чтобы ты был идеальным. Мне нужно, чтобы ты *был*. И тогда он, сжав зубы, будто решаясь на прыжок в бездну, произнёс: — Я звал тебя не ради прогулки. Я просто… хотел сказать, что... я доверяю тебе. Как никому. Очако будто потянуло вверх — не в силе её причудливой гравитации, а в силе слов, что тяжелее любых тренировок. Она сделала шаг ближе, медленно, чтобы не спугнуть. — Спасибо, — шепнула она. — Это... много значит. Он не ответил. Только посмотрел. Внимательно. Почти нежно. Без привычной колкости. Они сидели так ещё долго. И, может, это и было началом. Не взрывом. Не порывом. А тихим, тёплым гравитационным сдвигом. Когда два мира начинают притягиваться не по воле случайности, а по необходимости.