С чистого листа

Комната была залита мягким тёплым светом - одинокий торшер отбрасывал овальное пятно на стену, как будто пытаясь согреть пространство вокруг себя. За плотными шторами мерцал оживлённый город: огни машин, фонари, неон вывесок отражались в стекле, как в тёмной воде. В номере было тепло, почти душно - кондиционер шумел в углу, стараясь справиться с исходящим от батареи жаром. Она никогда не любила жару. Почти все вещи уже были собраны - женщина прощалась с этим местом, этой комнатой, где до неё жили сотни других людей и будут жить после. Но сегодня всё было личным. Всё - об этом вечере, об этом дне. Ангелина стояла босиком на прохладном полу и перекладывала вещи. Шелест ткани казался особенно громким - даже слишком. Каждое движение напоминало ей о том, что она уезжает, что это конец, или, как минимум, - точка. Тонкая, твёрдая, но не жирная. Не драматичная. Она бы этого не позволила. Не теперь. Свитер, в который он однажды, всего каких-то пару лет назад, уткнулся носом, сказав, что пахнет "невыносимо уютно", - поедет с ней. Пустой чехол от очков для чтения, забытых в гримёрке, она почти нарочно оставила их на столике. Пусть думает, что случайно. Если заметит - пусть тронет. И вспомнит. Пусть злится. Или скучает. Или и то, и другое. Ведьма выпрямилась, поправила волосы - рассыпавшиеся, всё ещё влажные после вечернего душа. Лицо в зеркале было чуть усталым, но красивым. Красивым именно сейчас - когда ни макияж, ни улыбка не играли роли. В этом отражении была настоящая она. Женщина, которая отстояла себя. Которая не молчала. Которая сказала "нет" - и сделала это красиво. Она вспомнила, как Левин растерялся, когда она оттолкнула его. Три дня назад, в этом самом номере. Он тогда хотел что-то сказать, глупо моргнул, будто забыл, как дышать. Но она уже не хотела слушать, не смотрела на него. Это было больно. Больно - но жёстко, правильно. Она не поддалась ему. И теперь гордилась этим. Или всё же жалела? Телевизор работал, какой-то незнакомый ей ранее сериал шёл фоном и не вызывал интереса, но в какой-то момент её внимание приковала сцена: героиня в кафе смотрела на мужчину, у них шёл спор. И вдруг - тишина. Взгляд. Взгляд, от которого внутри у Ангелины что-то сжалось. Она вдруг поняла - скучает. Придушенно. С обидой. С усталостью. Но позволить себе скучать - значит открыть дверь обратно. А она ещё не решила, хочет ли туда возвращаться. Черноволосая плюхнулась на кровать, откинулась на подушки. Телевизор светился синим, менялись сцены, а она смотрела в экран - и будто в зеркало. Всё, что творилось в фильме, перекликалось с её вечером, только без пафоса. Там были диалоги, у неё - внутренняя речь. Там музыка, а у неё - пульс в висках. Прошло минут десять. Она встала, застегнула молнию на чемодане - щёлк, как точка в конце фразы. Подошла к окну. С улицы доносился звук сирены, потом кто-то крикнул, машина проехала с хриплым рыком. Город жил своей ночной, беспокойной жизнью, а она - стояла и молчала. В ней кипело. Горело. Рядом, на столике, лежал билет на поезд. Утро обещало быть ранним. Слишком ранним, чтобы успеть пожалеть. И она не собиралась. Ангелина так и стояла, не двигаясь, прижавшись плечом к холодному стеклу. Всё происходящее внизу казалось каким-то плоским, почти ненастоящим - как в сериале, что до этого играл на фоне. Она так и не поняла, чем закончилась серия. Ведь думала о нём. О его лице. О том, как он смотрел на неё сегодня. Удивление, растерянность, злость - всё перемешалось. Но самое главное - она ушла первой. Своей волей. Без объяснений. Мелочь, а приятно. Месть - да, но не злая. Скорее - символическая. Как штрих в конце фразы, которую она слишком долго не решалась закончить. Изосимова вздохнула. В глубине груди - гордость. И какая-то странная лёгкость. Не совсем радость, но почти. Почти свобода. И в этот момент - стук в дверь. Резкий, чёткий, всего два удара, но как будто ударили прямо в живот. Она вздрогнула. Сердце кольнуло. Обернулась. На секунду подумала, что показалось. Стук повторился. Чуть громче. Всё так же внятно. Она сразу поняла: это не ошибка. Это к ней. Колдунья быстро подошла к двери, но не сразу заглянула в глазок. Почему-то хотелось потянуть время, поймать себя на этой грани: между знать и не знать. Потом всё же наклонилась. Он. Левин стоял снаружи, слегка наклонив голову. Руки в карманах, брови чуть сведены. Выглядел злым, уставшим, но всё равно слишком... знакомым. Слишком своим. Это раздражало. Ведьма открыла не сразу. Вначале она отошла от двери, провела рукой по лицу, будто собираясь с выражением. Подошла к зеркалу у шкафа, поправила волосы. Не потому, что хотела ему понравиться - вовсе нет. Просто хотела быть сильной, собранной, холодной. Вернулась, повернула замок и распахнула дверь, вмиг облокотившись на косяк, скрестив руки на груди. — Максим Николаевич, вы сюда приезжаете уже как к себе домой. За что охране вообще зарплату платят? В её голосе звучала сухая, почти колкая насмешка, а губы тронула ухмылка. Наигранная, но в ней по прежнему сквозила обида. Такая, которая не уходит с первым выдохом. Он молча посмотрел на неё. В его глазах - всё ещё злость, непрожёванная досада. Но в уголке губ почти незаметная тень усмешки. — Я умею договариваться. Ты же помнишь, что я как-никак - человек бывалый. С замками у меня, знаешь, особые отношения. Его голос прозвучал с ленивой усмешкой, чуть глухо, будто он едва сдерживал смешок. Словно сам себе подмигнул. Тон стал мягче, даже чуть тише, чтобы не прозвучать навязчиво. Но под этой шуткой чувствовалось напряжение, он не просто пришёл проболтаться. За юмором скользнула тень усталости и злости. Он всё ещё злился - и на неё, и на себя, и на всё, что между ними. Но стоял здесь. Потому что не мог иначе. Практик прошёл внутрь легко, не дожидаясь приглашения и не спрашивая разрешения - словно действительно был у себя дома, не глядя ей в глаза, с тем самым нахальным спокойствием, которое в нём одновременно бесило и до боли трогало. Она закрыла за ним дверь. Когда обернулась, он стоял посреди комнаты, молча, словно оценивая происходящее. Смотрел на чемодан, почти пустой номер, нейтральный свет лампы и сериал, поставленный на паузу. Щёлкнул языком, чуть качнул головой - как будто всё это уже видел. И всё равно пришёл. — Съезжаешь. Спокойно, буднично. Констатация факта. — Поезд в семь. В её тоне скользнула усталость, не столько физическая, сколько эмоциональная. Он кивнул. Помолчал. — После того, что ты устроила в гримёрке... ты перешла грань. Голос спокойный, без демонстративной злости, но что-то в этом тоне было куда опаснее: сдержанная ярость, накрученная за целый день. — А ты нет? Напомни, с кого всё началось? Ведьма демонстративно подняла брови. Она не повышала голос, не переходила на крик, говорила спокойно, с подчёркнутой язвительностью, как будто играла роль, слишком хорошо зная свои реплики. Колдун сделал шаг ближе. Глаза горели - не обида, а ярость. Живое, напряжённое раздражение, замешанное на задетом мужском самолюбии. — Мы с тобой не чужие люди, Ангелина. А ты устроила цирк. Это была подлость, даже для тебя. Голос тихий, с нажимом, почти сквозь зубы. Она фыркнула. — А ты думал, я промолчу? После того, что ты устроил? Тон её голоса, когда она это говорила, был напряжённым и колким. В каждом слове чувствовалась сдержанная ярость. Каждое слово - как упрёк, взывание к совести. — Я не оправдываюсь, но ты перегнула. Сильно. Голос его был усталым, но сдержанно твёрдым. В нём слышалась попытка сохранить спокойствие и самообладание. Изосимова усмехнулась. — В общем, я хотел поговорить не об этом. Тон стал мягче, но остался всё таким же серьёзным. Он сделал ещё один шаг к ней, потом ещё. Движения его были медленными, напряжёнными - как будто он боролся с самим собой. — Слушай... я бы уехал. Просто уехал. Разозлился, исчез. Я умею, ты знаешь. Но не могу. Его голос звучал хрипло. Он не повышал тон, не взывал к жалости, но было слышно, что за этим признанием стоит гордость, которую он сейчас сознательно отодвинул в сторону. Ангелина посмотрела на него насмешливо. Взгляд её был холодным, но в нём сверкала тонкая, язвительная ирония. Бровь чуть приподнялась, уголки губ изогнулись в лёгкой, почти незаметной улыбке, но не доброй, а скорее пренебрежительной, как будто она наблюдала за чем-то предсказуемым и немного жалким. — Ты драму устраиваешь или у тебя совесть проснулась? Её голос резкий и холодный, с колкой насмешкой, словно она ударила словом намеренно, точно в уязвимое место. Левин снова молчал. Смотрел на неё, сжимая пальцы. — Если мы сейчас разъедемся вот так, то это будет конец. Голос по-прежнему был ровным, но в нём чувствовалась внутренняя напряжённость, как будто каждое слово давалось с усилием, но он держал себя в руках. Она отвернулась, будто ничего не почувствовала. Хотя внутри всё сжалось. Ей тоже казалось: вот если он сейчас уйдёт, то уже не вернётся. И всё станет... пусто. Но сказать это означало бы сдаться. А она злилась. На него. На себя. На то, что, несмотря на всю его подлость, несмотря на враньё и маски - ей всё равно не плевать. — И что, мне заплакать теперь? Я ясно сказала, что не хочу с тобой разговаривать, а ты решил меня в углу зажать? Да ты даже сейчас хочешь, чтоб я чувствовала вину. А главное, за что? За то, что не дала? Так у тебя для этого жена есть. А прости, забыла, ты же её тоже кинул. Впрочем, как и меня когда-то. Тон её был резким, колким и наполненным обидой. В нём звучала ярость и защита, сарказм в начале сменялся холодным упрёком, а в конце горькой насмешкой. Он покачал головой. Улыбки не было. — Нет, я просто не хочу уезжать, зная, что ты думаешь: "Отлично, наконец-то избавились друг от друга". Его голос был тяжёлым и горьким. В нём чувствовалась усталость, сменяющаяся лёгким раздражением. Она встретилась с ним взглядом. Колко. Но не отводила глаз. — А разве не так? В её голосе звучала лёгкая провокация, словно она подталкивала его к признанию, проверяя на искренность. Пауза. Тяжёлая. Он подошёл ближе, так, что между ними остался шаг. Не коснулся. Просто смотрел. — Я, блядь, тебе кто, неваляшка? Сначала подпускаешь к себе, потом отталкиваешь! Голос его раздражённый, с надрывом, злой и уязвлённый. Слова выплёвывает резко, на повышенном тоне, срываясь на крик к концу фразы. В его интонации звучала горечь, обида, будто он чувствует себя использованным, отвергнутым. Ангелина усмехнулась, отвела взгляд, хмыкнула, склонив голову, и в её усмешке промелькнула боль. — Ну, извини, что сломала твою душевную конструкцию. Невинную. Тон её голоса саркастичный, холодный и сдержанно язвительный. Она говорит спокойно, медленно и подчеркнуто, как будто насмехается. Максим подошёл ближе. Ещё ближе. Между ними оставался буквально один шаг. — Ты, блядь, просто охуела, Изосимова! Терминатор хуёв, баба с яйцами! Ты же человека сгноишь, и у тебя ничего вообще не ёкнет! Его голос на грани срыва, повышенный, с рваным дыханием, возможно, почти захлёбывающийся собственными словами. Он выкрикивает это, как будто хочет ранить её посильнее, но из его речи слышно, что она имеет власть над ним, и именно это его и добивает. Колдовка смотрит на него, и в её глазах не просто гнев, а стальной, сдержанный огонь, тот, что не кричит, а горит ровно и опасно. Её зрачки сузились, взгляд стал острым, словно лезвие, будто она режет им по живому, не отводя ни на секунду. — Ты серьёзно? Сейчас мне хочешь за бессердечность что-то сказать? После всего? После твоего вранья, обещаний, грязи? Странно, что тогда у тебя сердце не щемило. Или у тебя его нет? Голос её надрывный и громкий, хрипит от ярости, как будто она больше не может держать это в себе. Он рванулся вперёд, оказавшись с ней лицом к лицу. Слова вырывались из него сами, без фильтра, без остатка гордости - только правда, скомканная, больная. Жестикулировал резкими, порывистыми движениями рук, будто хотел выплеснуть через них всю накопившуюся боль и гнев. — Да я, блядь, ночами не спал! Я только о тебе и думал! Да, да, я проебался! Прости меня, пожалуйста! Но нельзя так, понимаешь?! Нельзя! Интонация ломающаяся, полная боли и отчаяния, звучит почти как вопль. Он сделал шаг вперёд. Руки активно двигались: одна вымахивала в сторону, как будто пыталась поймать что-то неуловимое, другая сжалась в кулак, потом разжалась, пальцы нервно щёлкали. Было видно, что он не может остановить этот поток эмоций. — Я ведь тоже живой! Мне, блядь, тоже хуёво! Голос сорвался на крик - крик от бессилия и несправедливости. Он ткнул пальцем в себя, словно доказывал это не только ей, но и самому себе. — Я, сука, каждый раз хотел к тебе подойти, объясниться! Да с тобой ведь даже поговорить невозможно без ора! Ты никого, кроме себя, даже слышать не хочешь! Тон резкий, а голос хриплый, сломанный, руки метались в воздухе, как будто боролись с невидимым противником. В моменте он резко выдохнул, рывком опустил руки вдоль тела, словно снял с себя тяжёлый груз. Лицо покраснело, губы подрагивали, и в его взгляде смешались гнев, боль и что-то беспомощное - как у человека, у которого больше не остаётся сил драться, но он всё равно не уходит. Она смотрела на него с такой злой, болезненной нежностью, что у него невольно перехватило дыхание. Её глаза метались, в них всё ещё пылал гнев, но сквозь него уже пробивалось нечто другое… дикое, пульсирующее, живое, как сдерживаемая волна, которая уже не подчиняется ни разуму, ни гордости. Она дышала часто, поверхностно, как после бега или крика, но в этом дыхании уже слышалась не злость, а жажда - жажда близости, действия, разрядки. Что с ней происходит? Что-то внутри щёлкнуло, как если бы оборвалась последняя нить. Принципы, обиды, страх, гордость - всё отошло. Исчезло. Сгорело в этом взгляде, которым она вцепилась в него. Черноволосая приблизилась к практику вплотную, и он почувствовал её тепло - грудь чуть коснулась его, через ткань, через напряжение, и это касание ударило током. Колдун остался неподвижен, лишь смотрел ей в глаза, но дыхание стало прерывистым. — Я ненавижу тебя, Левин. Голос был тихим, шёпотом, словно это была исповедь. Но в следующую секунду она вцепилась в его губы - жадно, яростно, почти дико, словно хотела не поцеловать, а вырвать из него остатки равнодушия. Она целовала так, будто это был вызов. Сминала, вгрызалась, прикусывала до крови - горячей, солёной, живой, хватала его за ворот, за плечи, за лицо с такой яростью, будто в этих прикосновениях пыталась доказать: да, чувствует. Да, живёт. И нет - не простила. Мужчина сначала не двигался. Стоял, будто оглушённый, как будто не верил, что это происходит - эта вспышка желания, как пожар на пепелище, где недавно были только крики и боль. В нём всё сжалось, напряглось, он дышал рывками, и всё ещё не знал, оттолкнуть ли, убежать… или сломаться. Ангелина не отпускала. Пальцы вцепились в его волосы, тянули, царапали затылок, сбивая дыхание - у неё и у самой всё ходило ходуном, грудь тяжело поднималась, губы горели, и Левин чувствовал, как дрожит всё её тело - от злости, от страсти, от отчаяния, которое наконец сорвалось наружу. И он сломался. Ответил так же грубо, без раздумий, всей тяжестью сдерживаемого. Не целовал, а кусал, как будто мстил, и в то же время как будто искал спасения в этих губах. Его руки прошли по её телу резко, властно, без разрешения, будто он хотел убедиться: она настоящая, она здесь, с ним. Сжал её бёдра, провёл вдоль позвоночника, вцепился в талию - до боли, до синяков, но она не отшатнулась, не вздрогнула. Наоборот, только сильнее прижалась, выгнулась навстречу, будто только этого и ждала. Будто наконец кто-то нажал на ту самую кнопку, которую она скрывала за маской холодной ярости. Они целовались, как дерутся. Схватка без правил. Без нежности. Без тормозов. Как будто хотели разорвать друг друга на части, стереть, вдавить в реальность. Они не дышали, а задыхались. Не обнимались, а хватались. Всё между ними было на грани: сознания, кислорода, срыва. — Ты... пиздец, Изосимова. Ты меня с ума сведёшь. Его голос срывается, хриплый, будто обожжённый дыханием. Он говорит это между рывками воздуха, на выдохе, почти срываясь на стон, словно признание вырывается вопреки его гордости, злости, боли. Ведьма только усмехнулась - одними губами, красными, влажными, в пятнышках крови, как у дикого зверя, и снова рванула его к себе, как будто в этом бешенстве, в этих ранах и метках они наконец нашли то, чего не могли выразить ни словами, ни криками. Колдун крепче сжал её тело и шаг за шагом, не отрываясь от её губ, начал оттеснять назад, к кровати. Двигались вслепую, будто в бою, в котором нет победителей. Его дыхание рвалось наружу вместе с рычанием, её ногти оставляли на его шее следы, но ни один из них не пытался остановиться. — Ты невыносима, ведьма. Голос низкий, с хрипотцой, в которой дрожала не то ярость, не то одержимость. Колдунья усмехнулась, прикусывая его губу ещё раз, чуть сильнее. — Чёртов бесовод. Тон тихий, она шептала почти с наслаждением, будто ругательство стало признанием. Мужчина зарычал, и в следующее мгновение рывком развернул её, не сдерживая грубость. Женщина не сопротивлялась. Наоборот, поймала его полыхающий взгляд и подняла подбородок, как будто говорила: "Давай. Добей. Дожми. Докажи". Чернокнижник толкнул её на постель, будто выпуская ту ярость, которую они оба копили слишком долго. Простыня заскользила под её телом, чёрные волосы рассыпались по подушке. Она поднялась на локтях, глядя на него снизу вверх, глаза горели, дыхание сбивалось, и он вдруг замер на секунду, как будто утонул в этом взгляде. — Давай, Левин, не бойся. Я давно не горю, только тлею. Голос её с придыханием, тихий, обволакивающий, будто дыхание касалось самой кожи. Он словно сочился сквозь стиснутые зубы, тёплый, но опасный, будто дыхание на изломе. Левин наклонился, опёрся руками по обе стороны от неё, их лбы почти соприкасались. — Тогда я сгорю с тобой. Тон его голоса - низкий, хриплый, надломленный, с придыханием. Без страха, с внутренним надрывом и словно действительно с готовностью сгореть по-настоящему. Только с ней. И снова их губы слились - не поцелуем, а столкновением. Словно всё, чего они боялись, всё, что не могли сказать, теперь могло быть выражено только в этой жестокой, безумной близости двух сломанных, но живых существ. Жёлтый свет был приглушён, рассеян, будто растекался по коже. Его глаза мерцали в полумраке, казались ближе, чем дыхание. Сердце Ангелины вырывалось наружу, сотрясая грудную клетку, а дыхание стало судорожным, рваным, горячим. Он склонился над ней, и она чувствовала, как жар его дыхания скользит по её груди, оставляя за собой след, будто ожог. Они лежали вплотную, тела переплетены, и каждый их поцелуй был борьбой - за власть, за чувства, за то, чтобы не исчезнуть в этом хаосе. Её ноги обвили его талию, притягивая ближе, сильнее, требовательнее. Пальцы ведьмы сжали его волосы, будто хотели удержать эту реальность от распада. Желание жгло изнутри, как пламя, которое уже не остановить, оно вырывалось наружу через прикосновения, через дрожь в пальцах, через взгляд, в котором уже не осталось страха - только потребность и упрямая, упрямая боль. Послышался резкий треск ткани - он сорвал с неё халат, под которым не было ничего, кроме голой кожи, обнажённой и уязвимой, словно открытая рана под светом луны. Губы колдуна вновь властно впились в кожу, а пальцы грубо сжали горло, заставляя нервно глотать воздух, который будто бы обжигал. Он с рыком накрывает её губы, с жадностью забирая себе все её стоны, пока свободной рукой в спешке избавляется от ремня. Ведьма прижалась к нему, жадно, будто боялась, что тот исчезнет. Как тогда. Как всегда. Сил терпеть больше не было. Его джинсы вместе с нижним бельём полетели куда-то в сторону. Провёл пальцем по её влажному естеству, собирая влагу, намеренно задевая клитор большим пальцем, заставляя женщину чертыхнуться - тело сейчас было словно оголённый нерв. Резкий вход, и лишь секунда на то, чтобы дать ей привыкнуть. Двигаясь сначала медленно, осторожно, будто дразня, но постепенно наращивая силу и темп толчков, он вжимал её в кровать, освещённую тусклым светом торшера. Изосимова стонала, выгибая спину, и сильнее сжимала ноги за спиной, желая, чтобы он был ещё ближе. Левин двигался резко, быстро, входя до конца и пронзая её насквозь. И всё это - на фоне всё того же голубого света телевизора. Фоном - безразличный сериал. А в комнате - жара. Тело к телу, дыхание в дыхание, беспорядок из эмоций и вещей. Границы стёрлись. Она больше не думала, уедет ли утром. Он больше не вспоминал, за что злился. Только их тела знали правду они не умели говорить - только сгорать. Только вот так - до боли, до синяков, до онемевших губ и дрожащих рук. Максим одной рукой до боли сжал женскую грудь, прокручивая между пальцев затвердевший сосок, а вторую опустил вниз массируя клитор. Колдовка сгорала от ощущений, ноги дрожали, на лбу выступила испарина, в глазах потемнело и она вмиг ощутила, как волна столь желаемого оргазма накрывает её с головой. _________________________________________ Они лежали в постели, обессиленные, тела влажные от пота и тепла, которое никак не рассеивалось в душном номере. Кондиционер работал на износ. Простыни спутались в узлы и сползи куда-то к ногам, кожа всё ещё пылала, будто внутри осталась последняя искра огня. Левин лежал на спине, глядя в потолок с полуулыбкой, едва заметной в мягком полумраке. Изосимова лежала рядом, одной ногой переброшенная через него, грудью едва касаясь его руки. Тишина была тяжёлой, насыщенной чем-то больше, чем просто молчанием. Тишина, в которой они оба слышали сердца друг друга. Она приподнялась на локтях, медленно, как кошка, которой никуда не нужно торопиться. Сдвинула волосы со лба и посмотрела на него с тем самым прищуром - привычным, тёплым, словно любимая мелодия, в которой сплелись всё сразу: лёгкое раздражение, старая привязанность и что-то гораздо более опасное, дикое… но теперь - ещё и неожиданно нежное. В её взгляде мелькнуло то, что она редко позволяла себе - мягкость. Настоящая, не замаскированная колкостью. Та, от которой внутри всё переворачивается - и у неё, и у него. Потом она протянула руку, медленно, с ласковым упрямством, и ткнула пальцем ему в грудь - не сильно, как будто хотела убедиться, что он всё ещё тут, что он настоящий. — Я ненавижу тебя, Макс. Голос её тихий, с ленивой усмешкой. И в этих словах не было злобы. Они были как старая песня, которую они оба знали наизусть, но продолжали напевать друг другу снова и снова. Он повернул голову к ней, глаза в полусне, но губы дернулись в ухмылке. Он знал этот номер. Знал, что именно сейчас она говорит "ненавижу", когда чувствует себя ближе к нему, чем к себе самой. Мужчина не стал отвечать сразу. Вместо этого, резко, но без злости - толкнул её в плечо, заставляя снова упасть на спину. Она не сопротивлялась. Даже засмеялась - тихо, немного хрипло, с дыханием, которое ещё не восстановилось после их безумия. Практик нагнулся, поцеловал её в макушку - не в губы, не в шею, а туда, где чувствуется дыхание. Там, где поцелуи значат больше, чем признания. — Я тоже, Ангел. Его голос был теплым, чуть насмешливым, но под этой иронией, привычной и защитной, сквозила настоящая нежность. Та, которую он редко позволял себе показывать вслух. И это был их ритуал. Их странный, уродливый способ говорить "я люблю тебя". Возможно, потому что они уже слишком многое прошли, потому что не верили в сахарные слова и розовые сопли. Потому что за каждым их "ненавижу" пряталось: "я не могу без тебя". Потому что они были острыми углами, но каким-то чудом идеально подходили друг к другу. В этом "ненавижу" было       всё: страх потерять, боль быть понятым, радость принадлежать. И когда они молчали - лежали вот так, истощённые, измученные, но целые - всё это становилось настоящим. Изосимова всё ещё улыбается, прижавшись к нему лбом. Он не шевелится, только кончиками пальцев проводит по её плечу, как будто запоминает. За окном плывёт ночная Москва - с её жёлтыми огнями, мокрым асфальтом и равнодушным шумом далёких машин. Там, за стеклом, другой мир, суетливый, непостоянный. А здесь - тишина на двоих.