Сладкая ненависть

Как же Чуя себя ненавидел. Ненавидел за то, что позволил себе вытворять такие вещи... С ним же? Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет луны пробивался сквозь шторы, окутывая всё мягким серебристым сиянием. Он лежал на кровати, обнажённый, его тело было напряжено, как струна, готовая сорваться в любой момент, но он старался держаться. Его пальцы медленно скользили вниз по животу, касаясь кожи, будто изучая каждый сантиметр, каждый нерв, который трепетал в ответ на прикосновение. Дыхание становилось глубже, прерывистее, когда его рука наконец достигла цели. Он сжал свой член в кулаке, ощущая, как горячая пульсация пробегает по всему телу. Его глаза закрылись, губы слегка приоткрылись, выпуская тихий стон, который эхом разнёсся по комнате. Чуя начал двигать рукой, медленно, с наслаждением, словно вытягивая из себя каждую каплю удовольствия. Стоны становились громче, отчаяннее, вырываясь из груди неконтролируемой волной. В каждом звуке мольба, в каждом прикосновении надежда на избавление. Он чувствовал, как напряжение нарастает, собираясь в тугой комок, готовый вот-вот взорваться. Снаружи ему было хорошо, а внутри бушевал целый ураган ненависти. Его ненависть была подобна ядовитому плющу, обвивающему его душу, отравляя каждую мысль. Ему было до ужаса противно, но без этого он не мог. Его воображение разыгралось. Он представлял его, хотя этого хотелось меньше всего. — Блять, нет! — простонал Чуя, тщетно пытаясь заглушить поток неуправляемых, болезненных воспоминаний. Его голос, шепчущий ему на ухо, его руки, перевязанные бинтом, касающиеся его там, где никто другой не мог. Его запах, наполняющий его голову густым опьянением. Его движения стали быстрее, жестче, его тело изгибалось, словно пытаясь убежать от самого себя, но он не мог остановиться. Его свободная рука схватилась за простыню, сжимая ткань так сильно, что суставы побелели. Шея Чуи напряглась, голова откинулась назад, и он почувствовал, как волна нарастает где-то глубоко внутри, готовая вырваться наружу. — Дазай...— его имя слетело с его губ, как молитва, как заклинание, которое он боялся произнести вслух. Его тело дрожало, каждый мускул был натянут до предела. Он знал, что скоро сорвется, но пока держался, наслаждаясь этим моментом, этой болью, этим безумием, которое он сам себе создал. И он сорвался. Чуя перевернулся на живот, приподнял бёдра и уткнулся лицом в подушку. Его пальцы нашли то, что искали. Один за другим они скользнули внутрь, мягко, но с нарастающей интенсивностью. Каждое движение было словно капля на раскалённой сковороде. Его рука двигалась быстрее, пальцы глубже, каждый толчок был словно удар катаны, пронзающий его насквозь. Чуя чувствовал, как тело содрогается, как волны удовольствия накатывают на него, смывая все, кроме этого момента и кроме ненависти к себе. Он стонал как последняя сучка, то и дело выкрикивая его имя. Хорошо, что тот этого не слышал и не видел, иначе это был бы позор, от которого нельзя будет отделаться. Но сейчас Накахара полностью отдался себе и своим чувствам, которые так долго хранил. — Дазай, сука! — вновь это имя, которое он не мог сдержать. Словно Чуя знал только эти 4 буквы в определённой комбинации. Он честно не хотел влюбляться в Дазая, а уж тем более лежать и мастурбировать на него. Он знал, что это неправильно, знал, что Дазай, с его вечной маской безразличия, никогда не ответит взаимностью на эти чувства. Но разве сердце слушает доводы разума? Разве страсть подчиняется логике? Он извивался, представляя себе самые пошлые картинки, то и дело трогая себя левой рукой повсюду: начиная от головы, заканчивая сосками, которые он ласкал, представляя, что их трогает он. — Дазай! — и вот он наступил, этот миг освобождения. Мощный толчок пронзил все тело, выплескивая наружу все накопившиеся эмоции. Он застыл, дрожа от напряжения, чувствуя, как волны удовольствия накатывают одна за другой. В голове была пустота, а в теле приятная слабость. Это было точно не то, чем он хотел заниматься вечером.