Self Sabotage

В темноте собственной каюты Родимус утопал в мыслях, дотрагиваясь до изломанных краёв души в своей груди. Его окружала тишина и изредка прерывалась скрипом пластин корабля, напоминающих о бесконечной пустоте космоса за их пределами. В очередной раз его стакан наполнился энгексом, напитком, который служил ему временным избавлением от лидерства, ставшего бременем, невыносимым после его недавних провалов. Тусклый свет отбрасывал колышущиеся тени на стены, их танец отражал его тревоги. Взгляд автобота, опустошённый и утомлённый, бесцельно скользил по комнате, будто выискивал ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. Пламенная страсть и непоколебимая уверенность, когда-то горящие в его оптике, давным давно угасли. Родимус знал, что он далеко не идеален. Не он ли провоцировал столько боли и конфликтов? Ран, которые никогда на заживут, ран тех, кто ему доверял, кто считал другом? Выпивка стала его убежищем, и стала его тюрьмой в одном лице. Каждый глоток был попыткой утопить сомнения, заглушить внутренний голос, который напоминал ему о неудачах. И где-то среди обломков его жизни стояла самая последняя из неудач — та, которая находилась с ним в этой же каюте. В дальнем конце сидел Гетэвэй. Автобот, чьи внутренние конфликты были такими же разрушительными, как и его ненависть к собственной никчёмности. Тот, чья злость подпитывалась, когда Родимус все больше и больше погружался в свое пьяное беспамятство. Гетэвэй часто смотрел на него с выражением, которое невозможно прочитать. Отвращение ли это? Жалость? Или и то, и другое, спутавшееся вместе? Гетэвэй точно знал только одно: от этого бота, — так называемого лидера, символа всего того, к чему Гетэвэй стремился, — не осталось ничего кроме оболочки. И тем не менее суровая правда ранила: даже в таком состоянии Родимус возвышался над ним. Несмотря на все, Гетэвэй не мог отрицать, что его тянет к нему. Вопреки здравому смыслу, Родимус манил его. Те боль и разочарование, которые Гетэвэй чувствовал, он видел в Родимусе. Их одиночество, их страхи, их утаенные раны. Они не отличались друг от друга. Он ненавидел Родимуса за его безрассудство, за его высокомерие. Но эти же качества, к его ужасу, он находил и в себе. В глубине души Гетэвэй принял, что он всегда будет на втором месте. Он смирился с этим, как с неизлечимой болезнью. Но каждый раз, когда Родимус хвалил Дрифта, когда задерживался в его компании чуть дольше, Гетэвэй чувствовал, как его пронзает жгучая ревность. Второе место, даже в искре другого. Удар, в котором он бы никогда не признался. Гетэвэй редко говорил о том, что его беспокоит. Не позволял себе. Бросаться колкими замечаниями, обвинениями и ехидными комментариями было намного легче, чем признать свою уязвимость. Намного легче, чем говорить искренне. И все же одиночество связало их. В тишине ночи, под безразличным взглядом звёзд, они видели друг в друге что-то похожее на понимание. Недостаточное, чтобы излечить от ран, но достаточное, что притупить боль. В полутьме каюты, когда тени размылись и слились воедино, Родимус и Гетэвэй оказались в хрупком перемирии, где слова потеряли значение. Их корпуса одновременно вздымались, будто созданные для этого мимолетного момента близости. Для Родимуса, это был способ забыться в пьяном наваждении. Хотя и временно, но в темноте два бота нашли утешение, пока неизбежные разногласия, жаркие споры и периодические реальные драки не догнали бы их снова. Гетэвэй искал тепла в теле Родимуса. Но даже так, мысли не переставали терзать его.

***

Иногда мне кажется, что моя жизнь — это череда глупых ошибок и плохих решений. Смотря на Родимуса, я не понимаю: «Как мы здесь оказались?» Родимус… Гетэвэй никогда бы не смог понять, как можно испытывать столько противоречивых эмоций к одному и тому же меху. Родимус всегда вёл себя как харизматичный лидер, маяк надежды, которые мог вселить веру даже в самых отчаявшихся. Это и восхищало, и приводило в ярость. Как иронично, что именно Родимус оказался тем, кто принял Гетэвэя, несмотря на все махинации, несмотря на попытки подорвать авторитет капитана. Чуть ли не каждую ночь, Гетэвэй наблюдал за Родимусом и видел в нем отражение собственной неудачи. Родимус стал символом того, что Гетэвэю не суждено возвыситься, постоянным напоминанием, что ему не стать тем, кем он хочет быть. Они ждали конца, зная что их дни сочтены. Возможно, однажды Родимус найдет в себе силы выбраться из этой ямы, оставив Гетэвэя позади. Оставив его одного. Снова одного.

***

Каждый раз, оказавшись во власти друг друга, они отчаянно пытались заполнить пустоту. В такие моменты они становились уязвимыми, их стены рушились, их внешняя оболочка осыпалась. Они забирали друг у друга что-то по чуть-чуть, пытаясь залатать дыры в собственных искрах, зная, что в один прекрасный день они разберут всё без остатка. Родимус чувствовал на себе взгляд Гетэвэя, взгляд, полный презрения с едва различимой примесью сочувствия. И чего-то ещё. Чего-то, чему Гетэвэй редко позволял выходить на поверхность. Их окружал один лишь звук тяжёлого дыхания и отдалённый гам корабля, передвигающегося по космосу. Родимус отключил оптику, а его тело ослабло под весом эмоций и алкоголя. Он чувствовал, как Гетэвэй обводит шрамы и вмятины на его броне, каждое прикосновение — коктейль из боли и наслаждения. Их тела соприкоснулись, создавая электрический заряд. Родимус, еще не оправившийся от действия напитка, машинально потянулся к Гетэвэю, его пальцы скользнули по нагруднику в попытке отыскать хоть какое-то тепло. Родимус почувствовал, как его прикосновение заставило Гетэвэя напрячься, но вместо того, чтобы отстраниться, тот прижался ещё ближе. Он приблизился сильнее, чувствуя, как их тела соединяются. Скрежет металла создавал странную симфонию желания. Родимус сжал дрожащие бёдра Гетэвэя, удерживая так, как будто это короткое прикосновение могло задержать его здесь навсегда. Хватка была крепкой, едва ли не болезненной, но Гетэвэй не возражал. Он упустил, как тихий вздох сорвался с его губ, отдавшись тихим эхом по металлическим стенам. Взгляд огненного бота сосредоточился чуть ниже, где соединялись их корпуса. Смотреть в осуждающую оптику давалось тяжело. Родимус с силой толкнул бедра вверх, заставив Гетевэя вздрогнуть и упереться в его плечи. Всего один раздавшийся стон обрушил последнюю стену между ними, искушая Родимуса больше не сдерживаться. Гетэвэй подхватил ритм, нетерпеливо догоняя Родимуса. Стон за стоном раздавался по каюте, сливаясь с лязгом металла. От жара на их корпусах начал скапливаться конденсат. Пальцы Родимуса скользнули по влажной талии выгибающегося бота. Звуки, которые он издавал, хоть это и тревожило, казались такими приятными. Он бы никогда не признался в этом Гетэвэю. Днем позже Гетэвэй наверняка будет рассматривать следы, оставленные на его теле. Может быть, он оставит несколько, только те, которые никто больше не увидит. Как тайное напоминание, что, даже на мгновение, его не оставили одного. Он посмотрит, как Родимус кропотливо разгладит собственные вмятины и вернется к безупречному образу лидера, готового встретить новый день. Может быть, он даже скажет пару приятных слов, прежде чем покинет каюту, а Гетэвэй пробормочет ответ, глядя как Родимус уходит. Они знали о том, что облегчение временно. Единственный вопрос заключался в том, сколько ещё продлится цикл самоуничтожения в попытке заполнить пустоту искр, которые, скорее всего, уже никогда не зарастут. Два утопающих бота цеплялись друг за друга, зная что это утянет их еще глубже на дно. И всё равно, каждое утро им чудился луч надежды, что, возможно, просто возможно, грядущий день будет другим.