Зафиксировать вечность

      Дань Хэн открыл глаза. В последние месяцы его сон наконец-таки наладился и стал куда более крепким — все благодаря некоторым изменениям, произошедшим в его жизни. Хотя правильнее будет сказать — благодаря Келусу и одной маленькой договоренности с ним. Суть ее звучала проще некуда: независимо от того, где и как прошел их день — спать они будут вместе. Серьезно. Смело. Но пришли они к этому постепенно и сами собой — сперва взяв в привычку через раз ненавязчиво приходить друг к другу среди ночи, будто бы только прощупывая эту возможность. Конечно, чаще этим грешил Келус, но вот первым озвучил напрашивающееся решение именно Дань Хэн. Должно быть, ему так было проще, чем каждый раз придумывать предлог, чтобы вернуться в просторную комнату Келуса. С того момента они всегда засыпали и просыпались вместе, и это не могло не дать свои плоды, коими стало проросшее глубинное доверие и, как приятный бонус, почти что полностью исчезнувшие проблем со сном. Причем у обоих. Неужели решение всегда было так близко?       Дань Хэн успел привыкнуть к постоянному присутствию Келуса, и в этот раз проснулся именно из-за того, что даже сквозь пелену крепкого сна до него дошла острая нехватка кого-то теплого под боком. Так и оказалось — перевернувшись, он обнаружил рядом с собой только пустую часть матраса и смятую простынь на нем. Он не смог не забеспокоиться.       Выпутавшись из одеяла, Дань Хэн поднялся с пола и осторожно прошлепал босыми ногами до выключателя — в этот раз обошлось без погрома, что не могло не порадовать. И не подумав привести себя в себя в порядок после сна, он бесшумно пробрался к двери архива и медленно открыл её, стараясь не нарушить общую ночную тишину.       Келуса, на удивление, даже искать в этот раз не пришлось — Дань Хэну оказалось достаточно просто выглянуть из комнаты. Парень стоял в дальней части коридора. Звездный свет, струящийся через окно экспресса, очерчивал его высокий силуэт, повернутый спиной к открывшейся двери архива. Дань Хэн невольно вздохнул, чувствуя облегчение. Должно быть, Келусу не спалось. Такое все еще случалось. У них обоих случалось — пусть и гораздо реже. Так и застыв на пороге, Дань Хэн оказался не в силах отвести взгляд от силуэта у окна. Келус казался сотканным из золотистого свечения рассыпанных по небу звезд. Дань Хэн невольно представил, как яркие блики от звезд сияют в янтарных глазах, а еще — каким темным пятном он сейчас выглядит на фоне Келуса, словно позабыв о том, что сам запрятан в теплом желтом свете, правда, исходящем не от мерцающих звезд, а от вполне себе обычной лампочки. Что ж, это ведь тоже довольно неплохо?       Дань Хэн затаил дыхание, не в силах заставить себя сделать шаг наружу. Околдованный, он молча наблюдал. Наблюдал почти что благоговейно. Наблюдал до тех пор, пока в его памяти не всплыло кое-что, что он успел припрятать в самый потаенный уголок своего сердца. Воспоминание. Это все уже было. Да — однажды он уже попался в эту ловушку. Попался так прочно и безнадежно, что с того момента даже и не пытался выбраться.       Это было давно. Тогда они с Келусом еще не были настолько близки, но Дань Хэн, поначалу не признаваясь даже самому себе, подсознательно тянулся к новому попутчику на экспрессе. Тогда, потеряв всякий покой от незнакомых доселе чувств, он часто бодрствовал по ночам, прикрываясь работой с базой данных. Однако иногда он позволял себе чуть больше — например, слоняться по вагонам экспресса, но только в те моменты, когда был прочно уверен в том, что его никто не увидит. Не хотелось отвечать на вопросы. Пока что даже самому себе.       Вот только был один раз, когда в своих ночных похождениях он немного просчитался. Просчитался, безусловно, фатально. Тогда ноги привели его в опустевший вагон для вечеринок. Впрочем, опустевшим он казался ровно до того момента, пока Дань Хэн не обратил внимание на силуэт, тенью притаившийся на одном из дальних диванов. Сердце ушло в пятки, но он все же не смог заставить себя уйти — вместо этого он тихонько сделал несколько неуверенных шагов вперед и безошибочно признал в силуэте свернувшегося в позу эмбриона Келуса. Проблема с комнатой была решена, они даже всем экипажем помогли ее обустроить, но тогда почему… почему этот неугомонный все еще спит там, где придется?       Дань Хэн вздохнул, мысленно посмеявшись. Вот только в ответ Вселенная, видимо, решила посмеяться над ним — ведь отвести взгляд он уже не смог. Не заботясь даже о том, что может быть замечен, он изучал осторожным взглядом черты на умиротворенном лице — так медленно и ненавязчиво, словно не смел позволить себе коснуться его даже взглядом. Словно спрашивая разрешения на эту маленькую слабость. Келус выглядел таким безмятежным, таким теплым и до безобразия милым… Дань Хэн ощутил странное — будто бы сейчас все накопленные тревоги и терзающие его мысли ушли в тень. Будто бы ответы на поселившиеся в голове неуемные вопросы уже были у него. Возникла мысль. Мысль, сопротивляться которой он не мог, даже своей годами выстроенной силой воли. Всего одна маленькая глупость… разве он не заслужил на нее право?       Терзаемый сомнениями, Дань Хэн все же поддался и быстрым шагом вернулся в архивы, но не за тем, чтобы там остаться. Покопавшись по ящичкам, он выудил из одного небольшой дорожный блокнот и остро наточенный карандаш, после чего также спешно вернулся обратно на место будущего преступления. Он не мог до конца понять и объяснить себе, зачем, для чего, но чувствовал — ему просто необходимо запечатлеть этот момент. Момент, свидетелем которого он стал по чистейшей случайности, и который с ним вряд ли повторится. Дань Хэн почти готов был признать, что будет скучать по этому залитому светом звезд образу, по заразительной безмятежности расслабленных черт лица. Стараясь не анализировать абсурдность ситуации, он водил карандашом по бумаге, в надежде запечатлеть каждую греющую душу деталь. Тишину вагона нарушал лишь союз карандаша и бумаги, а еще — его ровное дыхание. Дань Хэн не был великим художником, и никогда себя таковым не считал — все его навыки упирались в необходимость визуализировать вещи, изображения для которых пока нет в базе данных. И — отдельно и совсем редко — воспоминания. Тем не менее, в этот набросок он вложил всю свою душу. Вложил свои собственные сомнения, терзания. Трепет и очарование. А когда взглянул на результат — ему стало невыносимо страшно. Не смея задерживаться больше на месте преступления, он вернулся в архив и спрятал блокнот от посторонних глаз. В ту ночь он не спал.       Даже сейчас, пробудив в памяти этот эпизод, Дань Хэн отчетливо ощутил выступившие на коже мурашки. Тогда он не смел даже думать о том, как все сложится в будущем. Слабо улыбнувшись своей глупости, что так и осталась единственной в жизни, Дань Хэн сделал шаг назад — в архив. Ему было необходимо взглянуть на рисунок прямо сейчас. Рисунок, что был погребен под слоями пыли и сомнений. Рисунок, первоначальная суть которого сбылась самым причудливым образом: теперь Дань Хэн мог хоть каждую ночь любоваться спящим Келусом. А еще — ласково касаться тонкими пальцами горячей кожи, заключать в нежные объятия или самому таять от теплых рук, покрывать неторопливыми поцелуями каждый миллиметр лица и тела.       Перевернув один за другим ящики, он, наконец, выцепил взглядом нужную обложку — все всяких сомнений, это был именно тот блокнот. Дань Хэн провел пальцами по темной обложке и торопливо раскрыл его сразу на нужной странице. Должно быть, в тот раз от нервов он слишком перегнул форзац, невольно создав вечную закладку на портрете Келуса. Сердце затрепетало. Рисунок нисколько не выцвел, не смазался, сохранив весь трепет и благоговение момента. Сохранив чувства Дань Хэна так досконально, что он заметно зардел и ощутил захлестнувшую его волну привязанности. А еще — потребность поделиться этим чувством с Келусом. Теперь ведь можно?       Сделав решительный вдох и не менее решительный выдох, он потянулся к двери архива, чтобы открыть, но тут же замер, едва не растеряв весь запал — дверь открылась раньше, и на пороге показался Келус. Именно такой, каким Дань Хэн его себе и представлял, будто бы сам янтарь его глаз впитал в себя сияние звезд, став не менее мерцающим.       — Так и знал, что ты проснулся, — с ноткой вины в голосе выдохнул Келус. Он знал, что Дань Хэн привык спать с ним, и это было важным фактором для непрерывности его сна. И работало это, кстати, в обе стороны, — думал, что успею.       — Успеешь? — глухо переспросил Дань Хэн, сделав несколько шагов назад, чтобы Келус мог войти.       — Мне стало жарко, я проснулся и не смог уснуть обратно. Тебя будить не хотел своим копошением, вот и решил немного прогуляться. Только не говори мне, что ты собрался работать, — выгнув бровь, он кивнул на блокнот в руках Дань Хэна.       В горле пересохло, стало неумолимо жарко. Одно дело — фантазировать о столь откровенном. И совсем другое — по-настоящему взять и поделиться этим вот так сходу. Можно подумать, между ними еще оставалось хоть какое-то пространство для секретов. Нет. Но Дань Хэн ничего не мог поделать с захватившим смущением. Позволив себе выдержать незначительную паузу, к которой Келус отнесся с полным пониманием и терпеливой вовлеченностью во взгляде, он все же рискнул.       — Хотел тебе кое-что показать, — озвучить оказалось гораздо проще, чем он успел себе накрутить. Еще бы — с такой молчаливой, но в то же время оглушающей поддержкой. Протянув открытый на нужной странице блокнот Келусу, Дань Хэн даже не отвел взгляд. Наоборот, он чуть склонил голову набок в ожидании реакции. Увидеть ее сейчас было необходимо.       Келус опустил взгляд в блокнот, и его зрачки заметно расширились. А еще — Дань Хэн готов был поклясться — на щеках засиял еле уловимый румянец. Только вот в отличие от своего вдумчивого возлюбленного, он не стал выдерживать паузу, а сразу поднял взгляд на Дань Хэна и набрал полные легкие воздуха.       — Да, сам. Давно. Не спрашивай… — предвосхитив череду вопросов, отбился Дань Хэн. Его взгляд все еще был прикован к Келусу.       А Келус таял. Таял от затопивших сердце чувств. Таял от молчаливого откровения Дань Хэна. Таял даже от того, как неловко тот пытался держать себя в руках, неумело скрывая то, как сильно жаждал увидеть его, Келуса, реакцию. Этот набросок. Он такой… черт, да почти что интимный. Другого слова просто не подобрать. Словно острием грифеля Дань Хэн приласкал каждую черту его спящего лица, осторожно погладил по волосам, а затем бережно накрыл теплым одеялом мягкой штриховки. Келус едва мог удержать свои собственные чувства. Ему отчаянно хотелось поделиться, но он не желал произносить это вслух. Не видел смысла. Его чувства слишком трепетные, слишком сокровенные для глупого «Я тебя люблю». Слишком необъятные, чтобы быть запертыми в тесную клетку из слов.       Решение пришло само собой. Келус выпросил себе карандаш и уселся прямо на пол, не удосужившись дойти до матраса всего несколько незначительных шагов. Дань Хэн уже привык.       Черточка за черточкой, рядом с изящным рисунком Дань Хэна постепенно проявлялся еще один силуэт. Получалось довольно нелепо, местами кривовато, но зато от всей души. Карандаш в руках Келуса, пусть и неумело, но целовал румяные щеки, ласково трепал взъерошенные волосы, перехватывал ладони и особенно тщательно вычерчивал губы. Когда Келус закончил, на его лице светилась улыбка.       — Смотри! Вот теперь здесь все так, как и должно быть. Что скажешь?       Будто хоть какие-то слова здесь имели бы смысл. Дань Хэн, не в привычной для себя манере, опустился на пол и осторожно притянул блокнот к себе прямо за руки Келуса. Теперь на листе бумаги, помимо мирно спящего юноши, красовался устроившийся на краю дивана Дань Хэн. Узнать себя было не сложно, даже в столь… специфическом стиле. А в самой верхней части рисунка красовалось на удивление ровное сердечко. Кто-то другой, вне всяких сомнений, добавил бы к этой идиллии пошлость в стиле «Вместе навсегда», но Келус всегда мыслил в иной плоскости.       «Дань Хэн и я» — гласила подпись, не оставляя владельцу блокнота права забыть имя этого самого «Я».       Как будто бы он собирался это сделать. Забудешь тут.       Дань Хэн оставил на рисунке невесомое прикосновение, словно боясь что-то испортить. Его сердце колотилось, удары отдавались комком в горле. Желание обнять Келуса становилось почти что невыносимым. И кто он такой, чтобы сопротивляться своим же чувствам? Слишком долго они томились, прикрытые стопками листов и темнотой ящика. Взяв на себя смелость захлопнуть блокнот — жест все равно получился больше бережным, чем резким, Дань Хэн отложил его на ближайшую поверхность, а сам молча ткнулся лицом в широкую грудь Келуса. Ответ последовал незамедлительно — теплые руки сомкнулись на его спине, заключив в трепетные оберегающие объятия. Объятия, в которых больше не было места секретам.       — …Значит, художник. Расскажешь, что я еще о тебе не знаю?