Тебя вижу во снах

— Помни того, кто создал тебя, — смеется Иштван. Индро просыпается резко, неожиданно, хватается пальцами за края тонкого одеяла и сжимает, пытаясь унять бьющую тело дрожь. Вся его одежда и постель мокрые от пота, кошмар преследует его липкими холодными пальцами даже после пробуждения, и голос Иштвана звенит в ушах. Помни меня. Индро пытается избавиться от этого голоса, прогнать из своей головы, но Иштван — даже мертвый — оказывается слишком живучим. — Так не пойдет, мой милый, — шепчет Иштван, а его ледяные ладони скользят по взмокшей шее Индро. Если отбросить в сторону инстинктивное отвращение, прикосновение кажется очень интимным, даже приятным, словно связь двух близких людей. Индро скребет ногтями по коже, желая вытравить из себя сочувствие и жалость до самой последней капли. Этот человек — этот ублюдок, это грязное венгерское животное — не заслуживал никакого сочувствия. Собаке — собачья смерть, что бы там ни говорил Иштван про самых сильных кобелей и покорных сук. Иштван смеется громче. — Давай, попробуй избавиться от меня, — он не просит, а требует. Он знает, что Индро не сможет забыть, не сможет выбросить из головы его последний крик, не сможет оттереть с рук кровь, как бы старательно ни мылил ладони. — Попробуй заполнить пустоту улыбками и легкомысленной болтовней, закрой кровоточащую рану поцелуями, сшей окровавленные куски плоти нитями новых уз. Сможешь, Индро? Иштван даже почти не зол. Насмехаться над Индро так же легко, как держать несмышленого сопляка на острие меча и контролировать каждое его движение в запале битвы. Индро может говорить что угодно, может клясться какими угодно святыми, но память об убийстве слишком сильна, чтобы ослабеть с течением времени. — Помни, Индро, — ласково говорит Иштван, убаюкивая Индржиха и помогая ему лечь вновь на кровать. Ночь впереди длинная и тихая, самое то, чтобы спать и видеть яркие красные сны. — Помни, мой милый, кем ты был, ведь у нас с тобой больше нет пути назад. Индро закрывает глаза, и снится ему отцовский меч и смех Иштвана.