Отступники

      Здесь веяло холодом. Возможно, всё от гнилых досок, под которыми умирало былое пристанище для верующих и которые теперь скрипели при всяком вымученном шаге, шаге в последнем стремлении к погибели, или же от поросших в стенах и крыше трещинах, докуда не доходил звёздный свет и откуда не доносилось больше звуков молитвы, где едва приживались даже мыши, а ведь они — всегда последние выжившие. Но Андерсу казалось, будто причина в ином. Будто она — в их глазах, обращённых внутрь его существа, обращённых против этого существа. Он родился здесь, этот холод, среди обрушившихся камней и заброшенных алтарей, среди гнили, что питала святых. Родился в глазах самой главной из них, той, что величественно возвышалась над каждым, даже если все преклонявшие перед ней нынче колени при её собственной жизни смешали бы светлый лик с грязью. Ничто не могло поглотить здешний холод, не разбередив при этом развалин веры.       — Они называют нас проклятыми. Лишёнными твоей милости. Отмеченными самим Создателем, как нечисть.       Его голос болезненный, исходящий из единого омрачнённого разума, что давил изнутри, не имея права быть озвученным. Вот только что делать тогда, когда за тебя уже говорят все остальные, когда молчать уже незачем, ибо твой крик отчаяния — не единственный, но один из сотни? Когда слова уже давно застряли в глотке и эхом откликаются от стен десятков магических тюрем, нарекаемых Кругом?       Он сглотнул, сжал свой посох и точно так же, как десятки людей до него, преклонил перед ней колени, словно дух его тоже сломился напополам: настолько явно в её глазах разворачивалось его собственное падение, неизбежность падения, то, что вся его жизнь сводилась к падению. Падению и разочарованию, равными кресту Церкви.       Неужели именно так выглядело падение Маферата?       — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Может, тебя вообще нет.       Пустая оболочка не могла иметь такого льда в глазах.       В какой-то момент Андерс сам точно обратился в древнюю статую, заросшую мхом, обагрённую кровью восставших. Посох на коленях — не в стороне, всё так же крепко сжатый в руках. Он не отпустит его даже в смирении, не откажется от своей природы, за которую боролся годами и за которую без раздумий отдаст свою жизнь, как бы она ни кричала, ни захлёстывала его и окружающих, как бы ни лишала тело сил, делая беспомощным. Ибо такова Справедливость.       — Может, ты даже не станешь слушать меня, ведь я тоже грязный. Маг. И они ненавидят меня не без причины.       Каждый из них: храмовники, с презрением преследовавшие его по пятам в Круге, Стражи, для которых он оказался лишь слабаком, и вновь храмовники, замыкающие круг, — ха-ха, какова ирония, — чей взгляд вперивался ему вслед каждый раз, когда посох за его спиной выглядел слишком посохом, а не алебардой. Природу не скрыть. Он, признаться по правде, мало пытался.       — Ты тоже должна меня ненавидеть. Я уничтожил твоё святилище.       Огромная статуя, казавшаяся неприступной, разломилась на куски, выявив свою уязвимость. Ведь и она когда-то была человеком. Таким же, как он сам. Но она сумела повести за собой людей. Он — нет. Он мог лишь наблюдать, как вокруг него рушится мир. Андерс не лидер, он совсем не такой, как Хоук, и решимость переполняла его лишь вспышками, такими же, какая некогда подняла киркволльскую церковь в воздух. Она вознеслась на небеса, он же остался гнить на самом дне, ещё более глубоком, чем Клоака, пока разрыв между тем, чем она стала, и тем, чем он оказался, не становился слишком большим для того, чтобы думать, словно они могли снова пересечься на пути к возвращению веры.       Едва ли она в действительности была тем, что сейчас громоздилось перед ним. Это только образ. Она же, она настоящая, была отражением того, что он потерял, того, чем он никогда не мог стать. И в её взгляде он искал, вероятно, единственное, что оставалось ему — прощение.       Но для прощения было слишком поздно, ибо Андерс давно потерял способность к сожалению.       — Я не могу говорить с тобой. Я не имею права говорить с тобой.       Он потерял право на жизнь, потерял право на дружбу, на любовь. Быть может, не имел их никогда, а судьба его предрешилась ещё тогда, когда Андерс сухими от волнения губами пробормотал своё первое заклинание. Смотреть в глаза людям теперь — пытка, однако он больше не отводил взгляда. Это они нарекли его бесправным и возненавидели лишь за то, что он посмел не согласиться.       — В конечном итоге, я просто отступник. Но...       Слова замерли в трескучем воздухе. Андерс наконец поднял голову от деревянных, поломанных временем полов, напоминавших о когда-то протекавшей здесь жизни и бесчисленных, стёртых в кровь коленях, падающих перед ней в отчаянии, в последней попытке обрести свободу, полов столь старых, что даже смерть боялась к ним подступить. Он поднял взгляд на неё.       Горечь предательства, величие забытой святыни, затаённая ненависть и утрата. Она была тем, кем мог стать он сам, имей такие же ледяные клинки вместо глаз. Но её взор говорил не о силе. Это взгляд распятой, угнетаемой судьбы, взор потерявшей собственное имя, оставившей одну только историю — и в этой истории не было места для людей, что называли себя её верующими. Она была исключением. Как и он. Только она стала символом — как и все символы, её не смогли понять, — он же остался лишь человеком.       И Андрасте посмотрела в ответ. Та, кто когда-то решилась идти против всех, преступить закон, поднять знамя человечества, отказавшись от своей роли в его мире, поднять знамя человечества против самого человечества и ради человечества, чтобы человечеством быть обречённой на казнь. И человечество ответило плевком в её спину, прежде чем не нашло в её смерти своё единственное спасение.       Это не Андерс поднял церковь в небеса. Раньше него это сделала Андрасте.       — ...разве и ты когда-то не была отступницей?