Скука

      Их первая ссора была очень давней. И донельзя нелепой.       Дарен, тогда ещё Екатеринодар, скучал. Вот откровенно скучал. Майское солнце опаляло своими лучами дом, дул тёплый ветер, поднимая пыль, которая засыпала глаза. Потому выходить не хотелось. Все дела в доме и за домом он уже переделал, а его драгоценный Алексей даже не удосужился написать и строчки за всё время своего отсутствия (а его не было, на минуточку, уже неделю!)       Вдруг за оградой послышалось ржание коня. Дарен, не ждавший гостей, выглянул в окно. Во двор заходил Гоша. Удивившись ещё больше, Дарен чуть высунулся наружу, чтобы поприветствовать гостя.       — Здорово живёте, Дарен! — крикнул Бештау, подходя к окну.       — Да неплохо. Ты какими судьбами наведался?       — А Лёши нет? — вопросом на вопрос ответил Гоша.       — Неа. Уехал с Наринэ, вдвоём побыть, — цокнул языком Кубанов. — Соскучились, видите ли, друг по другу, пока Лёша столичные поручения выполнял.       — А ты чего смурной такой, будто сам с Лёшей хотел вдвоём побыть, — весело спросил Гоша, по-дружески толкнув Дарена в плечо кулаком.       Дарен решил промолчать. Бештау даже представить не может, насколько он был прав.       — А чего от Лёши-то хотел?       — Да так, — Бештау повёл плечами, — скучно мне, Дарен. Смертельно скучно.       — Странно это слышать от города, к которому приезжают из самой столицы подлечиться, — усмехнулся Дарен. — Ты же самый первый на юге все сплетни узнаёшь.       — Да надоело мне это. Интересно, конечно, слушать, как живут сильные мира сего, но хочется какой-то свободы, простора, что ли… Вот хотел Лёшу позвать поехать со мной в горы. Но, видимо, не судьба.       — Подожди! — Дарен резво перелез через окно и вмиг оказался около Гоши. — Давай я с тобой поеду! Мне тоже дико скучно, а тут хоть прогулка какая-никакая, да и компания приятная.       — Ой, не льсти, — отмахнулся Бештау. — Да и потом… Не будет ли наш Алексей Петрович искать тебя потом?       — Ну будет и будет! В конце концов, я уже взрослый! Так что дай мне просто время собраться.       — Ну хорошо-хорошо. Только оружие на всякий случай возьми.       Радости Дарена не было предела. Сами Небеса послали Бештау к его дому. Как раз была возможность отвлечься от всех этих ужасных мыслей о том, насколько он не нужен Лёше.       Ехали они достаточно долго, даже пришлось остановиться у Вики. Хотя они могли переночевать где угодно, но Гоша настоял заехать именно к ней.       Дурак влюблённый.       Хотя… Это сейчас Дарен говорит, да?       Возобновив силы, они поехали дальше. Так постепенно они добирались до цели. Горный воздух опьянял. Дарен и не помнит, когда он в последний раз куда-то так выбирался. Он в целом редко бывал в горах, а потому от восторга у него захватывало дух. Оставив коней и забравшись чуть повыше, Гоша и Дарен уселись на место, откуда было видно всё. И даже небо казалось таким близким, думалось, протянешь руку вверх — и непременно коснёшься этих облаков, что проплывали мимо       — Хотя я судьбой на заре моих дней, О южные горы, отторгнут от вас, Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз: Как сладкую песню отчизны моей, Люблю я Кавказ… — проговорил Гоша, глядя на бескрайние просторы, вид на который открывался с этого места.       — Красиво… Пушкин? — спросил Дарен, усаживаясь рядом, чтобы тоже насладиться пейзажем.       — Лермонтов.       — А, это тот поэт, которого на Машуке застрелили? — уточнил Дарен и, увидев, как сник его товарищ, виновато добавил. — Прости.       — Не волнуйся, я… Почти не вспоминаю об этом, — нагло соврал Гоша, прижав колени ближе к груди.       — Эх, говорят, хорошим поэтом был, — сказал Дарен, развалившись на земле и заложив руки за голову. — Вот бы хотя бы один сборничек его стихов достать. Я слышал, его за стихи и ссылали на Кавказ. Аж страсть хочется узнать, что там такого было, что сам император не взлюбил. Наверное, такой же вольнодумец, как и Пушкин, да?       — Хуже, Дарен, хуже, — Гоша последовал примеру Кубанова и тоже прилёг на каменистую землю. — Там такое написано, что я, бывало, слушал и думал: за это точно в Сибирь отправят, как декабристов.       — Вот ты подлец, Бештау, я ведь теперь точно не усну, пока ещё что-нибудь из его стихов не услышу, — Дарен приподнялся на локтях и посмотрел на закрывшего глаза Гошу. — Ну расскажи ещё что-нибудь! В жизни не поверю, что ты ничего не запомнил!       — Ну, — Гоша хитро улыбнулся, — могу вспомнить. Вот, например… Тш! — Бештау вдруг напрягся. — Слышишь? Там, в кустах…       Дарен обернулся. Кусты радом и в правду подозрительно шевелились. Промелькнула одна мысль: нападение! Гоша на всякий случай достал свой кинжал, который всегда брал с собой. Кубанов выхватил пистолет и нацелился на источник подозрительного звука. Шаги неизвестного становились всё ближе и ближе, и Дарен, сам от себя не ожидая, выстрелил. Тут же раздался крик.       Дарен и Гоша побежали туда. В кустах лежал мальчик, лет десяти, в чёрной черкесске и папахе, с простреленной окровавленной ногой.       Ещё совсем ребёнок.       — Да что вы, казаки, за народ такой? Чуть что, так сразу стрелять! — воскликнул Гоша.       — Что?! — возмущению Дарена не было предела. — Ты вообще-то первый кинжал достал!       Маленький горец меж тем попытался встать, но пронизывающая боль в ноге не дала этого сделать, поэтому он, схватившись за своё колено, осел на землю и, посмотрев на своих врагов ненавистным взглядом, в котором уже копились слёзы, сказал:       — Я всё расскажу Джовхару и дедушке Дербенту!       — Ой, плохи наши дела, — покачал головой Гоша.       — Почему?       — Про кровную месть слышал?       — Так мы же его не убили, — привёл железный аргумент Дарен.       — Ещё убить его не хватало! Не сносить нам тогда точно головы, — Гоша подошёл к горцу и взял его на руки, что оказалось непростой задачей, так как мальчик всеми силами сопротивлялся, брыкался и отбивался, истекая кровью. — Слушай, джигит, ну послушай, мы тебе не враги. Скажи, где живёт твоя семья, мы отведём тебя к ним.       — Не скажу, — шмыгнул носом мальчик.       — Значит, мы оставим тебя здесь и ты умрёшь от большой потери крови, — спокойно заявил Дарен, отчего горец расплакался ещё сильнее.       — Хорошо, я покажу дорогу. Но знайте, они вас прикончат, как только узнают, что вы сделали! — погрозил мальчик.       — Вот и славно! По коням!       Гоша усадил маленького горца с собой. Его рана перепачкала кровью всю черкесску, но сейчас это было не главное. Нужно было доставить ребёнка домой и желательно успокоить родственников, чтобы те не снесли Пятигорск и Екатеринодар.       Дальше Дарен помнил всё, как в тумане. На каком-то промежутке пути Гоша устал, и Кубанов взял мальчика к себе. По дороге выяснили, что горца зовут Асад, и что у него есть старший брат и дедушка. Добрались они до места уже за полночь. Дербент и Джохвар действительно уже сбились с ног, разыскивая младшего. Кубанов не помнил, что они им объясняли произошедшее и как извинялись. Помнит только, что старший, Джохвар, смотрел на него так, будто убьёт прямо сейчас на месте, и только дедушка удерживал его от этого шага. Помнит ещё, что Гоша предложил отправить мальчика на курорт абсолютно бесплатно. Правда, Асаду такая идея не понравилась, и он вновь расплакался. Пуля по-прежнему была у него в ноге, и будь Асад человеком, а не городом, он бы уже испустил свой последний вздох.       — Послушайте, ему нужна операция, — настаивал Гоша. — У меня есть врачи, они смогут извлечь пулю. Вы хотите, чтобы он без ноги остался?!       — По вашей милости, — проворчал Джохвар, всё ещё косо глядя на пришедших.       — Хорошо, — вдруг кивнул Дербент, который, наблюдая за Асадом, осознавал всю правоту Бештау, — мы действительно не сможем достать пулю из ноги. Отвезите его в больницу. Но только Джохвар поедет с вами.       Такому повороту событий никто не обрадовался. Но медлить было нельзя. Не дав роздыху коням, Гоша, Дарен и злющий Джохвар выдвинулись в сторону Машука. Когда они приехали, Асада отдали врачам. Джохвар хотел пойти с ним, но его не пустили. Пулю извлекли, рану обработали. Асад, кстати, по сей день вспоминает эту историю их знакомства, только с шуткой вроде: «А помнишь, Дарен, как ты меня подстрелил?» В итоге вместо одного дня Кубанов провёл у Гоши пять: пока операцию сделали, пока восстановился, пока увезли его обратно. Дарен чувствовал свою вину, и не хотел оставлять друга одного.       — Обратно извозчика наймём, — сказал Бештау, когда Асад был доставлен домой. — Наскакался я верхом что-то.       Дарен был с ним солидарен.       Когда они приехали, их ждал сюрприз в виде злого Лёши на порого кубановского дома. По склокоченным кудрявым волосам и взгляду, который выражал абсолютно всё, что было у Донского в мыслях, Дарен понял, что разговор будет долгий. Неприятный. Скучный.       — Дарен, ты где был?! У тебя голова на плечах есть или она пухом набитая?! — начал кричать Лёша, как только Кубанов сошёл с коня. — Я тебя обыскался, а ты шлындаешь непонятно где! Это что, кровь?!       И правда. Хоть Дарен и купался в ваннах в Пятигорске, и Гоша дал ему чистую одежду, домой он решил всё же ехать в своём одеянии, которое за всеми этими делами, Дарен совершенно забыл постирать.       — Лёш, постой. Это я уговорил Дарена на эту прогулку, и если хочешь ругаться, то ругай меня, — Гоша выступил чуть вперёд.       — Гош, подожди, — Кубанов положил руку на плечо Бештау и, чуть отодвинув его, подошёл к Лёше. — Во-первых, если кого-то и стоит судить за то, что случилось, то в первую вас, Алексей Петрович.       — Не понял… — Лёша перевёл свой суровый с Бештау на Дарена.       — Чего вы на меня так смотрите? — продолжал Кубанов, испепеляя своими синими глазами. — Это вы оставили меня на целых семь дней одного. А тут появился Георгий и предложил скрасить мою скуку. А если бы ты ещё месяц не появлялся? Что бы тогда приказал делать? Ты мне даже хотя бы одного письма не написал, строчки не отправил, что с тобой всё хорошо! Как только со службы вернулся, сразу побежал к Наринэ, будто меня в этой жизни нет! А я ведь тоже скучал, Лёша.       — Дарен…       — Во-вторых, — Дарен не дал даже малейшей возможности себя перебить, — я уже достаточно взрослый, чтобы решить, когда, где и с кем мне гулять и бедокурить. Так что, пожалуйста, очень тебя прошу, оставь меня и дай пожить собственной вольной жизнью, пока и её не отняли.       Сказав это, Дарен прошёл мимо Лёши прямиком на улицу, а затем и вовсе прочь со двора. Донской уже было бросился бежать за ним, но его остановила ласковая рука Наринэ, которая тихо вошла в дом во время перепалки:       — Лёш, не надо. Ему надо побыть одному.       Не признать правоту слов Наринэ было сложно. Гоша, чувствуя, что больше он тут ничем не поможет, тоже ушёл, ещё раз пробормотав слова извинений.       Дарен сидел у реки и молча смотрел на своё отражение. Вечерело. С реки в лицо веяло приятной свежестью и запахом трав. Было хорошо. Вот только не душе у Дарена скребли кошки: нет, он не чувствовал вину перед Донским. Он был твёрдо убеждён, что Лёша виноват сам: сначала на службе пропадает, затем оставляет его одного, а потом сердится, что его «несмышлёный младшенький» в горы уехал. Да от Донского не то, что в горы — из самой империи в пору уехать.       От этого осознания в горле встал ком. Нет, да ну нет, он не заплачет. Не здесь. Не из-за Донского.       Вдруг кто-то коснулся его плеча. Дарен поднял глаза. Рядом с ним стоял Гоша с каким-то листами в руках.       — В общем, я тут повинен всё-таки… Михаил Юрьевич оставил мне кое-какие стихи на память, я переписал их для тебя. Прости.       Бештау протянул листы Дарену и, сказав ещё что-то на прощание, ушёл. Кубанов посмотрел на переписанные на скорую (очень скорую руку) строки.       — И скучно и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды…       Как точно. Начало стихотворения просто идеально описывало душевное состояние Дарена. В этот момент вновь послышались шаги. И Кубанов узнал бы их из тысячи — Лёша.       Донской присел рядом на траву. Дарен даже взглядом не удостоил — всеми силами старался сосредоточиться на стихотворении.       Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..       — Дарь.       А годы проходят — все лучшие годы!       — Дарь, послушай, я не хотел тебя обидеть. Честно. Я действительно оставил тебя одного слишком надолго, но… Сам понимаешь, время с любимым человеком — бесценно.       Дарен закусил губу. Донской даже и представить не мог, каким острым кинжалом прошёлся по его сердцу только что. Но не плакать, только не плакать.       — Да, бесценно, — стараясь быть равнодушным, ответил Кубанов. — А время со мной тогда во сколько оценишь? Хватит пойти и купить новую рубашку?       — Дарен! — Лёша придвинулся чуть ближе. — Ну прекрати поясничать. Я ведь волновался за тебя. Вдруг что-нибудь бы случилось?       — Лёш, я вроде бы уже сказал всё, что думаю на этот счёт. Так что давай оставим эти объяснения.       Дарен вдруг встал. Донской поднялся вслед за ним. Посмотрев ещё раз в эти такие родные, но такие грустные зелёные глаза, Кубанов ощутил, как сдерживать слёзы уже не приходилось возможным.       — Дарь…       Вот сейчас выдержка изменит ему. Из глаз польются слёзы, Лёша обнимет и утешит его. А Дарен уткнётся в его рубашку, вдыхая сквозь всхлипы запах Донского, коим она пропитана.       Но нет. Дарен по-прежнему продолжал стоять на месте, не шевелясь.       — Хватит! — от собственного возгласа вздрогнул и сам Кубанов. Но все грёзы исчезли тут же. — Я тебе не Даря. Завтра же еду в Петербург и выпрашиваю себе службу. Любую, пусть хотя бы самую сложную и самую опасную.       — Что?! Дарен, но ведь это же столица! Что хорошего тебе может дать Петербург?       — Того, чего не дал ты.       — Дарен…       — Скучно и грустно, Алексей Петрович, скучно и грустно.       И с этими словами Дарен ушёл, сжимая в руках заветные листки и стараюсь не слышать всего того, что кричал ему вслед Донской.       Да, их первая ссора слишком давняя. И невозможно нелепая.