По обоюдному согласию

      Пистолет прижимается к горлу. Руки скручены за спиной тонкой веревкой, больно врезающейся в кожу. Глаза жгло от яркого света, источник которого был прямо напротив лица, чёрт, да это было хуже всего происходящего - Орфей и забыл, сколько раз попросил хотя бы отодвинуть лампу. Чтобы глаза не болели. Чтобы его не так хорошо было видно в этом уязвлённом положении.       Глаза напротив - горят ненавистью и предвкушением. Его ласкают мягкие руки. Чужие губы шепчут такое, от чего у любого приличного человека встал бы вопрос о вменяемости того, кто все это говорил. У Орфея на эту грязь вставал только член, но никого это, кажется, не смущало.       Пистолет медленно, продолжая давить на кожу, спустился на уровень паха и с силой ткнул между сжатых бёдер, заставляя медленно, с напряжением развести ноги:       - Фредерик, перестань, хватит. Хотя бы не им.       - Не тебе это решать, мой любимый, мой дорогой незаменимый писатель. - Голос звучал, нет, струился в замкнутом пространстве как родниковая вода. Как можно было таким голосом говорить такие вещи. Композитор приблизился к лицу Орфея, лёгкие в этот момент сдавило жаром - какие-то миллиметры разделяли их, и едва касаясь своими губами губ романиста, Фредерик прошептал:       - Я мечтаю тебя убить. Мой грязный падальщик, моя самая любимая заноза в жизни, как бы стало хорошо, если б ты исчез.       Искренность сочилась из каждого слова, из каждого звука, но сказано это было так по-особенному. Не с ненавистью, нет. С любовью.       Эта напряжённая игра медленно сводила с ума. Нет, Орфей сам согласился на странный эксперимент, но все пошло не так в самом начале.       Ещё при самой первой встрече.       Теперь Фредерик сидит сверху. Пистолет все ещё между бёдер, но курок никто не держит - композитор занят раздеванием Орфея, медленным расстегиванием пуговиц на жилете и рубашке, оголением впалого гладкого живота. Вся кожа от холода покрылась мурашками, лежать становилось дискомфортно, писатель поёжился и отвернул голову, чувствуя, как приливает кровь к щекам. Нет, это было не привычное лёгкое смущение, скорее жар при температуре - вот так это ощущалось. И дышать было тяжело, и глаза слезились. Будто он действительно болен.       Болен этой белобрысой заразой, будь он неладен.       Но стоило ему отвернуться, как Фредерик тут же с силой сжал его щёки, поворачивая лицом к себе:       - Не отворачивайся. Ещё раз отвернёшься, и я прострелю тебе колени. Хочешь? Чтобы удобнее было на них стоять, м?       - Ты больной ублюдок. - выдавил Орфей, глядя композитору в глаза. - наличие оружия делает из тебя мудака, ты в курсе?       Фредерик рассмеялся. Звонко и по-детски искренне, будто ему рассказали хорошую шутку, а не оскорбили, и в этот момент Орфей в очередной раз с теплом подумал, что они друг друга стоят. Каким бы хрупким не казался Фредерик, тараканов в его голове предостаточно.       - Я становлюсь мудаком только с оружием в руках, а ты всегда мудак. - Орфей закатил уже было глаза, но тут губы обдало горячим дыханием. Фредерик склонился над ним, он больше не улыбался. Только в глазах играли озорные огоньки. - но мне это нравится. Мне нравится прогибать тебя под себя.       Возразить Орфей не успел - композитор его поцеловал, страстно, со всей своей ничем неописуемой любовью. Будто он действительно хотел его убить. Будто этот поцелуй - лучшее, что есть в его жизни.