Так нельзя.

Кровать была занята двумя телами, что нежились и ластились друг к другу. Простыни сбились в комок у изножья, комната тонула в тёплом полумраке, наполненном дыханием и едва слышными движениями. Вару лежал на боку, лицом к Пику, пальцы лениво скользили по обнажённой ключице, задерживались на шее, будто пытались запомнить каждую деталь. Он не говорил, но взгляд говорил больше. Больше, чем он сам готов был признать. Пик смотрел в ответ. Не отводил глаз. Ни издёвки, ни насмешки — ничего из того, что обычно раздражало Вару до дрожи. Только спокойствие. И эта его странная сосредоточенность, будто он вечно анализировал, взвешивал, считывал. — Ты же не спишь, — наконец выдохнул Вару, хрипло. — Зачем тогда закрывал глаза? — Слушал тебя, — коротко ответил Пик. Его голос был низким, почти ленивым, но в нём скользнуло что-то другое. Почти нежность. Почти. — Я ничего не говорил. — Не вслух, — Пик едва заметно улыбнулся. — Ты думаешь очень громко. Вару хмыкнул и отвернулся на секунду, но ладонь Пика скользнула по его спине, вернула обратно. — Зачем ты остался? — вдруг сорвалось с губ Вару. — Ты мог уйти. Как только стало... ну. Всё вот это. Ты же не обязан. — Я остался, потому что хотел. Ответ был простым. Без подвоха. И, оттого, чертовски тяжёлым. Вару сглотнул с такого. — Я всё испорчу. — Он смотрел прямо, не отводя взгляда, голос стал тише. — Всегда порчу. Пик протянул руку, аккуратно убрал прядь с его лба, на ухо и чмокнул висок. — Может быть. Но не сегодня. И Вару, впервые за долгое время, не нашёл, что на это ответить. Пальцы Пика задержались на щеке Вару, скользнули к уху, медленно, с тем редким вниманием, которое сбивало дыхание. Он будто изучал его заново, как будто видел в первый раз — каждую линию, каждую тень.Вару замер, не отстраняясь. Дыхание участилось. — Не сегодня, — повторил Пик уже тише, ближе, почти касаясь губами кожи. — И не завтра. Он приблизился ещё, носом коснулся виска, вдохнул. Запах — тёплый, тревожный, родной — смешивался с лёгкой испариной и чем-то личным, неизъяснимым. — С тобой всегда всё иначе, — сказал он так, будто сам себе. — Даже страх... другой. Вару поднял глаза, полный в них страх, растерянность и та невыносимая жажда, которая горела с самого начала. — Я... — начал он, но голос дрогнул, и слова рассыпались, не родившись. — Помолчи, хотя бы сейчас, — Пик коснулся его губами лба. Рука легла на талию Вару, притягивая ближе. Кожа касалась кожи — медленно, осторожно, будто прикасались впервые. В этом не было спешки, не было порывистости. Только тяжёлое дыхание, чуть дрожащие пальцы и взгляд, в котором плескалась нежность, слишком редкая, чтобы быть случайной. Вару прикрыл глаза. Сердце билось в горле, в пальцах, в груди, что будто бы больше не вмещала это чувство. Когда губы Пика наконец нашли его губы — осторожно, с трепетом, — это был не поцелуй страсти. Это было признание. Простой, честный акт. «Я здесь». «Я с тобой». «Я останусь». И в этом поцелуе не было ни победителей, ни побеждённых. Только двое — заплутавшие, уставшие, живые. Тепло от его тела обволакивало, как шелковая ткань — почти невесомо, но неизбежно. Пальцы Вару нашли край рубашки Пика и сжались, будто только за этот тонкий слой ткани он мог удержаться в реальности. Всё остальное — как будто тонуло во сне: стены, часы, шум за окном. Пик не отстранился. Только посмотрел, в упор, прямо в глаза, будто проверяя: «Точно ли ты этого хочешь?» Ответ не потребовал слов. Всё было в том, как Вару прижался лбом к его груди, в том, как вдохнул — шумно, дрожащим носом, как человек, который сдерживался слишком долго. Рука скользнула под волосы, к затылку, и сжалась там — крепко, почти властно. — Это ненормально, — хрипло выдохнул Вару. — Так нельзя, даже поцелуи и прикосновения запретны, не то что… Пик притянул его к себе. Не как телохранитель, не как друг. Как человек, которому больно смотреть, как тот, кто ему дорог, разрывается изнутри. Его движения стали ближе к необузданным — сильнее, увереннее. В губах была требовательность, но не грубость. В прикосновениях — дрожь терпения, наконец сорвавшегося с цепи. Вару не сопротивлялся. Больше не было смысла. Он хочет его. Он растворился в этом жаре, в этом пульсе, в этих губах, что будто знали каждую трещину на его сердце. Они не говорили. Там, где кончались слова, начиналось прикосновение. Там, где невозможно было объяснить, — они просто были рядом, каждый в другом. Одеяло соскользнуло с кровати. Ткань рубашки шуршала под руками. Мир сузился до дыхания, до стука сердца, до ощущения чужого лба у собственного виска. Вещи валялись и комкались. Сейчас им не до этого, они заняты друг другом. Савельев давно ожидал согласия партнёра, он не за какие деньги, не станет причинять боль парню. Процесс не начался, пот со лба уже лился. Руки, которые так и жаждали облапать тело под собой и ощутить полностью. Мурашки побежали, а пальцы приблизились с началу, хотя скорее концу. Мысли ушли настолько резко, как и пришли. Лёгкие разрывались, их проедал жар. — Расслабься, золотце. — Прозвище расплылось в сердце теплом. Голова была холодна, только низ горел как огонь. Пальцы погружались глубже, резче, приятнее. Все слова, что шептали ему прямо в ухо, при этом целуя, жаль что не понимал их значения. Голова забита ощущениями, голос отдавался эхом. Мышцы разминались слишком легко. За послушание Вару одаривали, так сказать, сладкими поцелуями и прикосновения к желаемому месту. Горячий язык проходился от пупка до подбородка, на что тот пролепитал неразборчиво. Из всего монолога Пик разобрал лишь: « Чертов извращенец», это вызвало смех и большее желание. — Если больно, дерни за волосы, да не жалей. — Басовый голос впервые продекламировал не спокойным, а тяжёлым того. Слегка напрягся, но кинул макушкой. Зрелище для тех ещё людей; глаза прикрыты, рот показывал ели заметную улыбку и заметный страх, по подбородку стекала струйка слюны, полностью обнаженный, красный, запыхавшийся. Головка легонько вошла в анал, только вот, останавливаться он не собирался. Стоны так и твердили о приятных чувств. Он жаждал объятий, последовав своим желаниям, он крепче сжал плечи телохранителя. Телохранитель остановился лишь, когда вставил в полную длину. Парень был до жути нетерпелив, это повлияло на него, стеснения не было. Он всячески расцеловал торс Пика. Проявление инициативы дико возбуждало обоих. Ночь закрывало их от внешнего мира, от раздумий, от правил. Громкость стонов выходили за рамки дозволенного. На месте Савельева, любой другой закрыл шаловливый рот паренька, кроме него. Музыка ласкала слух, было приятно понимать, что нужен ему. Ритм толчков увеличился в разы. Глубже, быстрее, чаще, лучше. Иногда Вару впивался зубами в плечо мужчины, ибо трезвость была, он не пьян и чувствовал насколько это громко и противно для посторонних людей. Такие махинации были прерваны Пиком. Эта любовь была странной, даже не поняли как влюбились в друг друга. Неделю назад он лелеял Эйрана, блондина что запал ему в душу ,но заслужил это лишь через многие годы. А этому гаду всего ничего потребовалось для покорения сердца мальца. Оставалось лишь сложное, скрыть эти неправильные отношения от родных. Но возможно ли это. Толчки стали реже и сильным напором. Конец наступит скоро, момент окончания близости и любви. Эта близость укрепляет их взаимоотношения, единственное, что бесило, так это укусы на молочной коже. Словно шея это кусок мяса, а Пик это хищник, которые не ел три года. Тяжёлое дыхание и крепкие объятия. Вару чувствовал, как в груди всё ещё грохочет сердце, отбивая несдержанный ритм, будто протестуя против собственного тела. Ладонь Пика лежала у него на спине — тёплая, спокойная, настоящая. Она никуда не спешила, не требовала, не сжимала — просто была. Он с трудом понял, как давно кто-то касался его так, будто он не роль, не маска, не золотая клетка. Просто — человек. Уставший, растерянный, дрожащий. Он закрыл глаза и уткнулся носом в изгиб шеи Пика, почти не дыша, будто боялся спугнуть этот момент. — Всё в порядке, — негромко сказал Пик, и голос его был удивительно тих. Вару не ответил. Только крепче прижался, будто пытался вжаться под кожу, слиться с этим телом, с этим теплом, с этим невозможным ощущением, которое только сейчас понял: безопасность. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, час. Город за окном жил своей жизнью, сквозняк чуть колыхал занавески. Но всё это было где-то далеко. Здесь — только они. И даже в этой тишине, где дыхание стало ровнее, а объятия мягче, оставалась напряжённая нить — неразорванная, натянутая. Между ними всё ещё было слишком много слов. Несказанных. Опасных. Горьких и, возможно, даже добрых. Пик отстранился слегка, чтобы заглянуть ему в глаза. Медленно, выжидающе. Вару выдержал взгляд. На губах у него появилась бледная тень улыбки. — Ты не уважаешь меня, но любишь. Можно ли считать тебя своим.. объектом любви и парнем? — спросил он, почти шёпотом. Неуверенно, впервые за долгое время без надменности и театра. Пик ответил не сразу. Только провёл пальцами по его щеке — мягко, едва касаясь. — Если ты позволишь. Нужны ли тебе подобные формальности? И в этом ответе не было силы, не было давления. Вару кивнул. Едва заметно. И впервые за эту проклятую неделю — позволил себе закрыть глаза не от боли, а потому что знал: проснётся, и он всё ещё будет не один. Конец.