III. Three of us (Hungry Souls)

Два дня. Два грёбанных дня нет света в Джексоне, а всё из-за сильной бури. Зима не жалует выживших, устраивая им снежные засады и подкидывая всё новые трудности. Конечно люди справляются. Кто-то греет дома дровами, кто-то делит свечи и керосин, шепча молитвы, чтобы холод не забрал больше, чем они готовы отдать, но улицы пусты. Холодная безжизненность и темнота. Миллер сглатывает слюну с болью и даже на мгновение думает, что ошибся дорогой, оборачиваясь на группу мужчин позади него. Они как тени за спиной, лица серые от усталости, руки в крови, но рюкзаки полны ресурсов, вырванных у судьбы ценой синяков и ран. Нарвались на мародёров в соседнем городе, но вернулись к воротам Джексона в том же составе, что и покидали их, уходя на рейд. Джоэл спешивается с лошади, оставляет сумки встречающим и вышагивает из конюшни, сильно хромая. Щека разбита, кровь запеклась у виска, но он жив, хоть и шатается как заражённый на первой стадии. К воротам подходит Томми, сигнализирует о чём-то патрульным на башне, а затем подбегает к брату. Расчерченное морщинами лицо напрягается, глаза бегают по Джоэлу, оценивая его состояние. — Представляешь, второй день без света, — хрипит Томми устало. — Люди держатся, но поленницы пустеют слишком быстро. Выдвигаюсь на починку электросетей, — Миллер младший замечает пошатывания брата. — Ты в порядке? — он делает шаг ближе, рука тянется к знакомому плечу. — Давай, помогу дойти до дома. Джоэл отмахивается, морщась, когда движение отзывается болью в рёбрах. — Справлюсь, — бурчит он, голос трещит, как гравий под жесткой подошвой. — Где Элли? Томми убирает руки в карманы, тревожный взгляд сменяет мягкостью, уголок рта приподнимается. Он узнает брата. Ничего для себя, всё для близких. — Ночует у Дины, днём помогает Марии с делами в городе. Всё с ней в порядке. Мужчина выдыхает, плечи Джоэла опускаются чуть-чуть, будто с них убрали невидимый груз, но затем он снова поднимает глаза. — А Алекс? — спрашивает он тише, словно боится осуждения. Томми кивает, понимающе так, отчего старшему брату становится неловко. — У себя. Вчера вернулась с патруля, но выглядела бодрее, чем ты сейчас. Сегодня, увы, не видел её. Мужчина кивает, принимая информацию. — Томми, группа готова! Ты идёшь? — доносится откуда-то сбоку и Джоэл хлопает брата по плечу отпуская того по насущным делам. Сквозь снегопад, с порывами ледяного ветра, Миллер бредёт к своему дому. Каждый шаг будто выцеживает последние силы. Он поднимается на крыльцо, но на третьей ступени ноги подкашиваются, и он обрушивается на промёрзлое дерево, прислоняясь головой к перилам. Внутри никого. Света нет, горячей воды тоже. Нужно столько всего сделать, чтобы просто… согреться. Дыхание вырывается из легких, образуя плотный пар, который растворяется в морозном воздухе, открывая вид на дом через дорогу. Её дом. Небольшое деревянное жилище в один этаж и маленькая пристройка, которая появилась совсем недавно, а сейчас дымит. Тонкая струйка поднимается к небу, а в маленьком окошке видна керосиновая лампа. Джоэл глубоко вдыхает доносящийся аромат трав и дерева. Он сжимает кулаки, исцарапанные костяшки ноют, и в груди стягивается тоска, не по манящему теплу, а по ней. Входная дверь дома через дорогу скрипит и на пороге появляется знакомая женская фигура, которая быстрым шагом идет к пристройке, неся в руках что-то похожее на сверток. Мороз кусает щёки, впивается в пальцы, а серые глаза сначала щурятся, а потом замечают Миллера, который, словно тряпичная кукла, разлёгся на ступенях собственного крыльца. Фрейзер забегает в пристройку. В маленькую, самобытную баньку. Она прислоняется спиной к двери, тяжело вздыхая и укладывая вещи на скамейку, после чего аккуратно подходит к маленькому окошку, через которое видно крыльцо Джоэла. Куртка расстёгнута, фланель прилипла к телу, снег припорошил потрескавшиеся ботинки, а голова клонится, будто он сдаётся холоду. Синяки темнеют на челюсти, свежие порезы кровоточат. Он разбит. — Чтоб тебя… — ругается Алекс себе под нос. Сердце больно сжимается в груди от одной только мысли, что он там лежит. Она поправляет шерстяной шарф, натягивая его на голову и ноги, черт бы их побрал, сами несут женское тело к нему. «Вот ведь упрямый старикан,» — женщина мысленно ругается, с каждым шагом приближаясь всё ближе к крыльцу горе-соседа. — «За помощью не придёт. Так и помрёт на этих ступенях. Назло мне и Элли…» Джоэл вздрагивает. Его тёмные глаза распахиваются, дыхание замирает, и внутри всё переворачивается, когда серые глаза оказываются слишком близко. Смотрят на него сверху вниз. Без злости, без осуждения или жалости, а с нежностью. Она вот-вот заговорит с ним. Чёрт. Это не сон? Пальцы сжимаются на перилах, он неумело пытается скрыть дрожь. — Ну и ну, Миллер, — начинает женщина с усмешкой, хотя в голосе отчетливо слышится беспокойство. — Решил в снегу отмыться? Джоэл коротко выдыхает. Это первые слова за полтора года обращённые лично к нему. Как-будто ничего не случалось. Как-будто не было этих глупых переглядок, передачи информации через третьих лиц. Он почти смеётся, слабая улыбка трогает его губы, но взгляд остаётся тяжёлым, полный невысказанных слов. Фрейзер отводит глаза, топчется на месте, пальцы теребят край свитера, пока мороз пробирается под одежду, напоминая о том, что она здесь, несмотря на всё. — Баня горячая, — вдруг произносит слишком нежно, слишком по-доброму, кивая в сторону своей пристройки. — Воды хватит на двоих. Грубые, местами переломанные, пальцы сжимаются на коленях, белеют от напряжения. Её предложение, окутанное паром, витает между ними, цепляется инеем к ресницам. Он смотрит на неё, ждёт подвоха, ждёт, что она заберёт свои слова назад, но она молчит, продолжая переминаться с ноги на ногу то ли от холода, то ли от неловкости. — Не та компания, чтобы делить воду, — хрипит Миллер. Тень вины скользит по его лицу, карие глаза цепляются за шрам на её шее. Роковая ошибка. Его ошибка. Он отводит взгляд, будто обжёгся. Алекс сглатывает, смотрит под ноги, пинает снег. Боль прошлого вонзается в горло, как игла. Отворачивается, но женская рука сама ложится на его плечо, пальцы сжимаются вокруг сустава, тёплые, настойчивые. — Не начинай, — шепчет она, поворачивая голову и встречаясь с Миллером глазами. — Не сейчас, — сжимает его плечо сильнее. — Пойдём, отмоем тебя. Не хочу, чтобы ты подхватил болезнь или, что ещё хуже, замёрз тут насмерть. Джоэл делает короткий вдох, не веря своим ушам, мышцы каменеют под её прикосновением, как у зверя в ловушке. Дрожь пробегает по спине, и часть его сопротивления тает, как снег, под таким неравнодушным взглядом. Голос становится тихим, неуверенным, почти сломанным. — Ладно, — бормочет он, поднимая себя со ступеней крыльца. Делает шаг, морщась от боли, что пульсирует в теле. Они движутся в сторону той самой пристройки, от которой пахнет теплом и уютом. Его взгляд скользит по её чертам, задерживается, ловит отблеск женского профиля, прежде чем он добавляет, хрипло: — Спасибо, Алекс. Мужчина чуть откашливается, сожаление жжёт изнутри, застревает в горле, но надежда сильнее. Фрейзер кивает на его слова благодарности, с усилием толкает дверь предбанника и вот они внутри, в то время, как зимняя стужа и лёд их отчуждения остались снаружи. Тепло обнимает, как мягкий платок, стоит им переступить порог. Джоэл замирает в дверях, немного растерянный. Пар ласкает кожу, пахнет мятой и смолой. Глаза быстро привыкают к тусклому сиянию керосиновой лампы, но пальцы дёргаются у бёдер, беспокойные, как и его мысли. Он прочищает горло, после чего кивает на лавку, где лежат её вещи. — Что, прям раздеваться? — бормочет он, хрипло, с неловким смешком, пальцы нерешительно теребят край куртки. Джоэл стоит на месте будто под ним не пол, а тонкий лёд и каждый шаг может стать последним. — Стесняешься? — неожиданно шутит Алекс. Слишком неожиданно в их ситуации. Её глаза загораются воспоминаниями близости их душ и тел… Миллер облегчённо вздыхает, он рад юмору, особенно из её уст. Значит точно не всё потеряно. Он осторожно оглядывается, замечает свою грязь, что въелась в ткань, и морщится. — Чёрт, одежда… — начинает он, потирая затылок, хочет предложить сходить за чистой, за своей, но она перебивает. — Просто сними её и оставь на скамье, но в парную пока не заходи, — говорит Фрейзер спокойно. — Там жарко. Вдруг… сердце или давление, — она знает, что баня для него что-то новое, неизведанное, и лучше остаться рядом, на случай, если он дрогнет. — Сбегаю в дом, принесу тебе чистое и аптечку на всякий случай. Буду через минуту. Мужские руки замирают на пуговицах, брови сходятся, образуя морщину. Её забота сжимает грудь, мешает дышать. Он ворчит, стягивая фланель медленно, обнажая синяки на рёбрах, тёмные, как грозовые тучи. Пальцы тянутся к джинсам, но опускаются, когда она упоминает уход. В карих глазах мелькает паника, быстро спрятанная за маской. — Не надо тебе… — начинает он, но замолкает, челюсть напрягается. Вздыхает, проводит рукой по бороде. — Просто возвращайся скорее, — говорит он тихо, проглатывая мольбу. Через пару минут она возвращается, в руках чистая одежда, мягкая, как и её взгляд. — Наденешь после бани, — говорит Фрейзер, после чего сама начинает раздеваться, оставляя только нижнее бельё. Ткань скользит по коже, открывая отнюдь не уязвимость, а силу. — Пойдём. Если станет плохо, скажи. Алекс берет лампу, ладонь толкает дверь в парную, и жар моментально обволакивает тела, образовывая потную испарину на коже, как миллион рассыпанных бриллиантов. Здесь всё, как в русской деревенской бане: пара лавок, потемневших от сырости, тазики с блестящей водой, вёдра с холодной, чан, где бурлит тепло, и печь, что дышит огнём. Джоэл замирает, как-будто его сковали. В Техасе были барбекю, знойная жара, но это… Это что-то совершенно другое. Взгляд цепляется за вещи, скользит по интерьеру и тут же уходит в сторону, когда достигает женских бёдер. Фрейзер вешает лампу под подтолок, указывая мужчине, что нужно сесть на нижнюю скамейку и открывает окошко. Жар ослабевает, позволяя дышать чуть мягче, чуть свободнее. — Эка тебя потрепало, — Алекс наполняет один из тазиков кипятком, разбавляет холодной водой и садится рядом с Миллером. Ловкие пальцы скручивают мочалку, выжимая лишнюю влагу, намыливая и снова выжимая. Она начинает осторожно смывать грязь с уставшего мужского тела, нежно проскальзывая по рельефу, избегая синяков и ушибов. Тёплая вода стекает по упругой груди, заставляя Джоэла даже задержать дыхание. Пальцы скользят по измученной коже, лёгкие, как дуновение ветра. Он следит за её руками, такими уверенными, но осторожными, и взгляд медленно поднимается к женскому лицу. Пар обвивает её щёки, капли блестят у висков, как жемчуг на розовой коже. Что-то сжимает ему грудь, стискивает сердце, будто оно забыло, как биться спокойно. — Попали в засаду у южного хребта, — бурчит он, голос хриплый, как старый граммофон. Сгибает исцарапанные костяшки, морщится. — Но нам повезло, — пауза тянется, тяжёлая, как густой туман. Голос падает ниже, становясь грубее. — Это не обязательно, знаешь. Не первый раз прихожу домой в крови… Но он не отстраняется. Не останавливает её. Просто сидит, позволяя ей ухаживать, как никто не делал уже годы, и тепло её касания кажется горячее, чем сама эта постройка. Фрейзер продолжает. Мочалка мягко скользит по его коже, смывая грязь и память о трудном дне. Её обычно прямые волосы начинают виться, локоны падают на плечи, щёки пылают, серые глаза сияют, живые, как рассвет после бури. В воздухе смешиваются ноты эвкалипта, горящего дерева, влажного веника и натурального мыла. Аромат, что кружит голову, как древний ритуал. Для Джоэла этот мир слишком мифический. Как какая-то сказка северных народов, где словно по волшебству, тепло растекается по мышцам, снимая напряжение, где грязь отходит сама, а нос дышит, как в первый раз. И женщина… Она создала этот уголок на своей земле, упрямством и руками, и теперь впускает его. Обратно. В свой мир. Дыхание становится глубже, жар проникает в кости, распутывает мышечные узлы, снимает усталость, накопленную десятилетиями. Карие глаза следят за каплями, которые стекают по острой ключице, розовый румянец расползается по женской груди. Опасная тропа. Он отводит глаза, сосредотачивается на ритме мочалки, что скребёт его предплечье, но сердце стучит всё громче. — Так как, говоришь, это называется? — спрашивает Джоэл с любопытством. — Баня, — не поднимая глаз, отвечает Фрейзер. — Простая русская баня. — Хм… Не знал, что ты русская. — Я? Нет… я не русская, — Алекс тихо смеется, опуская мочалку в таз с водой. — А вот моя бабушка… — голос льётся дальше, ностальгический, как тихая мелодия. — Вот она и была русской. Я так не любила баню в детстве. Казалась адом. Дышать нечем, мыться неудобно. В городе же есть ванны… Зачем всё это? — вздыхает она, погружаясь в воспоминания. — Теперь понимаю, как ошибалась, — прополаскивает мочалку, намыливает снова и возвращается к нему, придвигаясь чуть ближе. — Умно, — Джоэл сглатывает, заметив её движение навстречу. — Сделать такое здесь, — большой палец случайно задевает грязный след на её запястье, стирает его, и замирает, как пойманный вор. «Чёрт.» Она бросает быстрый взгляд на его жест, но не отдёргивает руку, не убирает её, продолжая смывать с его плеч усталость и следы недавнего рейда. Мыльная пена мягко ложится на кожу, а упоминание детства заставляет его задуматься о том, что в каждом человеке скрыты свои корни. Он молчит, обдумывает слова, пока женская рука скользит на бок. Дыхание перехватывает, но не от боли, а от нежности, от того, как давно никто не касался его так. — Забавно, как с годами люди учатся любить то, что раньше ненавидели, — бормочет он, следя, как пар вьётся между ними. — Никогда не думал, что буду скучать по работе или… Господи, пробкам, — сухой смешок, едва слышный. Потом тише: — Или по тому, что кому-то не всё равно вернусь ли я целым. «Чёрт! Чёрт! Чёрт! Зачем ты это сказал? Идиот!» Джоэл быстро опускает голову, проверяет воду в тазике, лишь бы не видеть её глаз. Пальцы дрожат, выдавая то, что он не хочет показать. Через мгновение он откашливается, толкает к ней жестяную ёмкость ногой. — Твоя очередь, — ворчит он по-стариковски. — Не дам играть в сиделку, не ответив тем же. Женский взгляд смягчается, сердце бьётся быстрее, но она молчит, только неосознанно касается шрама, который идёт от затылка вниз, к шее. Напоминание о том, как в один момент мир стал другим. Кивает на верхнюю лавку. — Поднимайся, — говорит Алекс, хлопая по дереву, где лежит простыня. — Мы ещё с тобой не закончили. Брови сходятся, когда она трогает шрам — его вина, вырезанная на её коже, но она зовёт наверх, и он, ворча, взбирается на верхнюю лавку, а затем сканирует мокрый веник с неприкрытой опаской. — Чёрт возьми, что этот веник сделает, кроме как разозлит меня? — бросает он игриво. Смотрит на неё сквозь пар, пульс трепещет, когда Алекс подходит ближе. — Смотри, не оставь отметин, — бормочет он, наполовину шутя, наполовину серьёзно. Дерево скрипит под ним, сливаясь с хриплым шепотом. — Кроме тех, что я тебе должен… Фрейзер ухмыляется его шутливому тону. — Ложись на живот и попробуй расслабиться, — инструктирует она, перехватывая удобнее веник, листья которого блестят от воды, как зелёные самоцветы. Джоэл шумно выдыхает, но безоговорочно подчиняется, растягиваясь на деревянной лавке, лицом вниз. Здесь, на уровне выше, жар кусается сильнее. Миллер ёрзает, а затем кладёт щеку на сложенные руки. — Могла бы найти другой способ сказать «выметайся отсюда», — ворчит он в локоть, хрипло, с саркастической ухмылкой, под которой брезжит любопытство. Пальцы сжимаются на тёплом дереве, а глаза следят за ней с интересом. — Это русская баня, дорогой, — тянет Фрейзер, смачивая веник в тазике с водой, капли падают на пол, как тихий дождь. — Придётся чуть потерпеть, чтобы стало хорошо, — и с этими словами она начинает похлопывать Миллера веником. Сначала мягко, потом настойчивее, с ловкостью, что превращает удары в удовольствие. Джоэл издаёт сдавленный вздох, удивлённый новыми ощущениями. Если бы ему сказали, что его будут хлестать мокрым веником в адской жаре и это будет приятно, он бы не поверил. Ритм, тёплые листья, что разминают напряжение, вытягивают из него низкий стоны, почти мурлыканье. Он поворачивает голову, смотрит через плечо, брови приподняты. — Чёрт, вот это да, — пальцы разжимаются, ладони расправляются на дереве. — Очень… хорошо, — мужчина закрывает глаза, выдыхает медленно, практически растекаясь по скамье. Алекс усмехается. — Вот теперь ты понял, — добавляет она, продолжая работать веником, наслаждаясь его реакцией. — Перевернись. С тихим стоном, Джоэл перекатывается на спину. Грудь поднимается и опускается ровнее, напряжение уходит. Тёмные глаза следят за ней, за веником, губы кривятся в лёгкой улыбке. — Эй! Не зазнавайся тут, — предупреждает Миллер, закрывая лоб одной рукой, хоть самого сопротивления в нём почти не осталось. Горячие ветви касаются груди, мягче, почти дразня. Дыхание углубляется, как только удары опускаются ниже, вдоль непослушной дорожки волос под пупком. Он вдруг остро осознаёт, как мало ткани на них обоих, и ловит её запястье, останавливая. — Это… — голос ломается. Он откашливается. — Хватит расслабления, спасибо, — жар в его глазах уже не только от бани. — Хорошо, — тихо отвечает Алекс. — Полежи ещё немного. Пусть тепло доделает своё дело. Когда будешь готов… — она кивает на ведра с чистой водой у окна. — Сполоснуться сможешь там. Пар рисует её в золотом мареве, ресницы влажные, губы чуть приоткрыты. Так легко было бы потянуть её за запястье вниз. Легче, чем признаться, почему он хочет этого, но Миллер разжимает пальцы, медленно кивает, сглатывая ком в горле. — Холодная вода… Это прям то, что надо, — хрипит Джоэл, затем садится, спускает ноги от чего лавка протестует, поскрипывая. Останавливается в своем движении, бросает взгляд через плечо. — На тебя опрокинуть ведёрко? — пробует границы, проверяет. Всегда проверяет. — Да, сейчас… Только смою грязь и присоединюсь к тебе, — говорит Фрейзер, не оборачиваясь. Женщина распускает волосы, льёт воду из ковша, намыливает тело. Белые, пузырчатые капли скользят с волос на шею, плечи, огибают грудь, ласкают живот, бёдра и обнимают ноги. Он смотрит, как вода рисует дорожки на светлой коже и горло вдруг пересыхает, пальцы сжимают край лавки. Изголодавшийся зверь по их близости, по их страсти рвет и мечет внутри Джоэла, желая сорваться с места и коснуться, пройтись языком по блестящей шее, прикусить кожу на круглых бёдрах, зарыться между её ног, слушая мелодию из стонов и сдавленных вздохов… Господи, он горит. Горит заживо. Миллер спускается с лавки, движения резкие, почти рваные, хватает ведро с водой и, не отрывая от неё тёмного, голодного взгляда, выливает прохладную воду на себя. Капли стекают по груди, но не тушат пожар внутри. — Ещё минутку, — добавляет Фрейзер, не замечая испепеляющего взгляда, похлопывает себя веником, проходит мочалкой по телу ещё раз. Джоэл давит рычание, пока Алекс спокойно ухаживает за собой. Пальцы стискивают ручку пустого ведра, вены вздуваются на коже. Когда она наклоняется, смывая ноги, он чуть не отламывает ручку. — Алекс, — имя срывается с губ, как молитва. Бросает ведро с грохотом, шагает к ней, вторгается в её пространство, но не касается. Дыхание рваное, взгляд ищет её серые глаза, пылающие щёки, этот шрам, что он оставил. Голос опускается до шёпота, едва слышного над шипением камней: — Прогони меня. Прогони меня немедленно, либо… Либо перестань притворяться, что ничего не происходит. Каждое слово даётся с трудом. Его грудь вздымается в миллиметрах от её. Алекс поднимает слегка растерянный взгляд, щёки алеют, глаза сияют, как алмазы, губы чуть приоткрываются в надежде, что станет проще дышать. — А… что происходит, Джоэл? — спрашивает она тихо, без вызова, без злости, только мягкий женский голос и её присутствие в паре грёбанных сантиметров. Резкий выдох через нос, её голос такой мягкий, вопрошающий, невыносимо близкий, обрывает последние нити сдержанности. Мозолистая ладонь ложится на её затылок, пальцы путаются в влажных волосах, он наклоняется, их лбы почти соприкасаются. Голос — чистый гравий, дрожащий от подавленного голода. — Ты прекрасно знаешь что, — хрипит он. Большой палец касается шрама на её шее, прежде чем скользит выше, приподнимая её подбородок. Больше нет укрытий. Больше нет притворства. Его губы врываются в её, отчаянные и преданные, полтора года недосказанности и вины сгорают в пару между ними. Он отрывается от поцелуя, тяжело дыша, чтобы выдохнуть слова, и его губы, дрожащие, скользят по влажной коже с каждым хриплым шёпотом. — Господи, Алекс… — ладонь обнимает щёку, большой палец другой руки дрожит, обводя шрам с благоговением. — Я просыпаюсь, видя твою кровь на своих руках. Каждый чёртов день, — ещё один поцелуй, медленный, полный сожаления. — Я не колебался тогда, потому что… Она мне как дочь, Алекс, — голос ломается. Он прижимается к ней лбом, глаза зажмурены. — Но, Христос, я никогда не переставал жалеть о том, чего это стоило тебе, — пальцы сжимают её, не властно, а с ужасом будто она вот-вот оттолкнёт его, исчезнет, стоит ему разжать пальцы. — Надо было найти другой путь. Надо было… — выдох. Сломанный, как его надежды. Губы находят её снова, солёные от слёз или пота — неважно. — Джоэл, — выдыхает она ему в губы. — Джоэл, чёрт возьми, — но он не перестает целовать, не перестаёт дышать ей. — Я думала об этом… Слишком много… — голос осипший, эмоции сгущаются, они продолжают целоваться, мягко, чувственно. — И я… — ещё поцелуй, — На твоём месте сделала бы то же самое и, что греха таить, я давно тебя простила. Дыхание перехватывает, карие глаза ищут её, не веря услышанному. — Родители пойдут на всё ради своих детей, — добавляет она тихо, дрожащим от слёз голосом. Плотина рушится. Двадцать с лишним лет стоицизма рассыпаются в миг. Он притягивает её ближе, зарывается лицом в изгиб шеи. — Чёрт, — Джоэл задыхается у её пульса. — Всё это время… Всё это чёртово время думал, что ты меня ненавидишь… — руки скользят по женской спине, жадно, как по заветной карте, где каждая линия, каждый шрам — священные письмена, выжженные временем. Он поднимает голову. — Скажи ещё раз, — молит хрипло, вытирая её слёзы большими пальцами. — Пожалуйста. — Я простила тебя, — шепчет она снова, закрывает глаза, наслаждаясь близостью их душ. Он выдыхает, словно его ударили в живот, облегчение разливается по телу, опускает вздыбленные плечи. Большие ладони обнимают её лицо с невыносимой нежностью, мозоли слегка царапают влажные щёки. — Так долго нёс этот груз… Теперь будто могу дышать, — слова льются успокаивающим потоком, он прижимает губы к её лбу, задерживается, прежде чем отстраниться, чтобы поймать женский взгляд. Большой палец обводит изгиб её улыбки. — Что теперь, милая? — Миллер спрашивает осторожно. После всего он не смеет настаивать, ни на чём. Но, Боже, как он смотрит на неё… — Теперь ополоснёмся чистой водой и пойдём в дом, выпьем горячего чая и… — она обрывает фразу, оставляя ему решать, чего он хочет. Медленная ухмылка трогает тонкие мужские губы, первая настоящая за долгое время. Подушечки пальцев скользят по её плечу, оставляя мурашки. — Чай — это здорово, — мурлычет он. Наклоняется, хватает ближайшее ведро и выливает на них обоих. Смеётся. Мокрый, ухмыляющийся, как мальчишка, он тянется к её руке. — Пошли. Пока мы тут окончательно не сморщились, — взгляд горит, обещая, что ночь далека от завершения. Алекс улыбается в ответ, и они переходят в предбанник, где на лавке ждут полотенца, чистая одежда и халаты. Миллер берет в руки стопку одежды, выдергивая из неё халат, бровь приподнимается, пальцы гладят махровую ткань. Улыбка становится шире, ведь он понимает, что, возможно она надеялась именно на такой исход. Медленно надевает его, ткань липнет к влажной коже. Голос опускается до хриплого шёпота, он подходит ближе, пальцы касаются её, пока она одевается. — Всегда любил, как ты думаешь наперёд, милая, — мягко говорит он, после чего крадёт ещё один поцелуй, медленный, смакующий. — Веди к чаю и, кажется, у меня есть кое-какие планы на наше времяпровождение после, — хрипотца в голосе не оставляет сомнений, что это за планы. — Пошли, — Алекс хихикает, накидывая свой халат на плечи. — И не бойся мороза снаружи… Жара после бани хватит, чтобы дойти до дома, не замёрзнув. А в следующий раз научу тебя прыгать в снег… Джоэл тихо посмеивается, шагая за ней в колючий холод, пар поднимается с их тел в лунном свете, как дым от костра. Ледяной воздух обжигает кожу, заставляет его резко вдохнуть, но, как она и обещала, остаточное тепло бани держит их, как невидимый щит. Он идёт вровень, бросая взгляды на её халат, что слегка распахивается с каждым шагом, открывая линию бёдер, всё ещё розовую от жара. — Прыжки в снег? — Миллер качает головой, в голосе дрожит тёплое веселье. Пальцы обхватывают её талию, пока они приближаются к входу в дом. — С тобой хоть в сугроб, хоть в преисподнюю. Оказавшись внутри, они оба скидывают ботинки, погружая ноги в шерстяные носки. В гостиной потрескивает камин, наполняя помещение теплом и мягким оранжевым свечением. Электричества всё ещё нет, так что Алекс приходится зажечь очередную керосиновую лампу. Как за светлячком, Джоэл следует за ней на кухню по скрипучим половицам. Зайдя в небольшое пространство, он облокачивается на кухонный стол, скрестив руки, и наблюдает за ней, словно заворожённый. Вокруг деревянные полки, потемневшие от времени, уставлены банками с крупами и сушёными травами, над раковиной висит старый венок из полевых цветов, а в углу самодельная полка с потрёпанными книгами, которые она, должно быть, перечитывала одинокими вечерами. Золотой свет керосиновой лампы отбрасывает мягкие тени, высвечивая её лицо, изящную линию плеч, сосредоточенность в каждом движении. Этот дом пустовал годами, стоя у самого кладбища. Никто не хотел здесь селиться. Место слишком близко к мёртвым и к Миллеру старшему, коего до сих пор побаиваются некоторые жители Джексона. Но она сделала это место своим. Не побоялась, оживила эту землю, как оживила бы увядший цветок. Её руки, тепло и упрямство превратили заброшенный участок в место, где хочется жить. Мужчина смотрит, как она двигает чайник на газовую плиту, и вдруг его накрывает осознание — их первая близость, тоже была на кухне, не на этой, но всё же… Её тело, прижатое к нему, сбитое дыхание, запах кожи. Отталкиваясь от столешницы, Миллер подходит сзади, мягко обнимает Фрейзер, прижимаясь всем телом. Мужские пальцы скользят по махровому халату, от живота вниз. Он опускает голову к её шее, глубоко вдыхает, затем прижимается пахом к её ягодицам, и она выдыхает, чувствуя, как он уже твёрд. — Чай подождёт, — хрипит он, выключая конфорку. Джоэл прижимается сильнее, его эрекция настойчиво трётся о неё сзади и он стонет от наслаждения и нетерпения одновременно. Губы находят место под женским ушком, он слегка прикусывает, наслаждаясь подрагиванием её дыхания. Руки скользят по её бокам, мозолистые ладони ныряют под махровый халат, касаясь гладкой кожи, тёплой и податливой. Он целует её шею, нежно посасывая, потом спускается к плечу, прикусывая чуть сильнее, оставляя влажный след. — Господи, Алекс, — выдыхает он, сломанным от желания голосом. — Твой запах, голос, движения… Ты с ума меня сводишь, — рычит он, подчёркивая каждое слово движением бёдер, медленным, намеренным. Женское дыхание становится глубже. Тихие стоны и шёпоты срываются с губ, она тает в его руках, тело дрожит от томных прикосновений. Халат сползает с одного плеча, открывая ещё больше кожи, и он целует каждый сантиметр, жадно, с трепетом, как что-то священное. — Ах, Миллер… — сдавленный, дрожащий стон умоляет не останавливаться. Джоэл приподнимает её халат, ткань медленно скользит по её бёдрам, обнажая кожу, мягкую, как лепестки, и он опускается на колени позади неё, сердце колотится от благоговения. Его широкие ладони раздвигают её ягодицы, и он проводит языком от влажной вульвы к анусу, низкий рык срывается с его губ, вибрируя по её телу. Язык ласкает её складки, жадно, с отчаянным стоном, пробуя её вкус, который он мечтал ощутить все эти годы. Одна рука сжимает её бедро, удерживая её, другая скользит кругами у входа, усиливая её дрожь, но он чувствует её лёгкое напряжение — отголосок старых ран. — Как же я скучал по этому, — хрипит он у её плоти с тоской и снова проводит языком вверх, нежно, словно собирая её доверие по крупицам. Джоэл вводит два пальца внутрь, мягко, и её вздох звучит, как первый винтик, что встал на место. Мужские губы целуют внутреннюю сторону бедра, нежно, с обещанием, а не с властностью. — Хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как тогда… чтобы ты снова мне доверилась, — шепчет он, пальцы двигаются внутри медленно, с заботой, а в то время как подушечка большого пальца чертит тёплые круги вокруг клитора. Халат падает к женским ногам, забытый, как их прошлые обиды. — Ммм… — с хлипом тянет Фрейзер, голос дрожит от сладкой муки, полный жгучей потребности. — Миллер… — шепчет она. Хотелось бы Алекс сказать что-то внятное, но чёрт возьми, что он делает… Мужчина отстраняется ненадолго, жесткая борода слегка царапает влажную кожу её бедра, оставляя тёплый след, и он мурлычет, чувствуя слабую дрожь в женском теле. — Как официально… Миллер, — поддразнивает мужчина. — Скажи моё имя, Алекс, — хрипит он, вводя пальцы глубже, сгибая их. — Сделай его только твоим, — шепчет он, впиваясь губами в упругую ягодицу. Женщина вздрагивает, её тело напрягается, будто тень прошлого не хочет отступать, но он медлит, давая ей время. — Расслабься, — бормочет он, продолжая осыпать её поцелуями. — Я здесь… За тобой… На коленях. — Ах, Джоэл… Как нечестно… — стонет она, голос взлетает. — Твои пальцы… Мужчина улыбается у её кожи, щетина трётся о внутреннюю сторону бедра, добавляя острую сладость. — Мои пальцы, — повторяет он с легким смешком, уплотняя движения, вырисовывая приближающийся пик её удовольствия. — Как-будто ты ожидала что-то другое от человека, всю жизнь играющего на гитаре… — женские бёдра снова вздрагивают, а с губ слетает очередной стон. — Чёрт, вот это…— он продолжает ритмичные движения. — Это лучшая мелодия. Техасец меняет пальцы на язык, медленно скользя вокруг её клитора густыми, глубокими кругами, его стон вибрирует, отдаваясь в её теле, пока он смакует вкус - сладкий, как спелый виноград. Губы сжимаются вокруг набухшего бугорка, мягкое сосание смешивается с трепетом языка, пальцы скользят обратно внутрь, глубже, растягивая её влажное тепло. Вторая рука обхватывает ногу Фрейзер, крепко, поддерживая её дрожащее тело. Бёдра сжимаются вокруг мужской головы, пульсирующий ритм дыхания ускоряется и оргазм разливается, как морская волна, захлёстывая Алекс с головой. Глубокие стоны падают с губ, эхом отзываясь в теле Джоэла. Её дрожь передаётся ему, и он пьёт каждый звук, каждый спазм, растягивая экстаз пальцами и языком. Колени Фрейзер подгибаются, слабость пробегает по её телу, бёдра сжимаются, ловя последние отголоски оргазма. Женщина выдыхает прерывисто, стоны переходят в тихие, рваные всхлипы, пальцы цепляются за поверхность столешницы, чтобы удержаться, пока наслаждение медленно отпускает. Она отдалась ему полностью, без условий, её тело всё ещё на мужских губах, её вкус на его языке. Джоэл не спешит отстраняться, его язык лениво скользит по трепещущему холму, коллеционируя каждый её вздох, словно это его трофеи. Наконец, он оставляет последний, нежный поцелуй, его борода слегка царапает её чувствительную кожу, и только тогда он поднимается. Грудь Миллера вздымается в тяжёлом ритме, воздух пропитан их жаром, его глаза, карие, тёмные, сияют первобытной гордостью, скользя по женскому лицу, телу, чарующей слабости. Джоэл проводит языком по своим губам, всё ещё ощущая её вкус, широкая ладонь скользит по дрожащему животу, лаская, словно закрепляя свою победу. — Ты прекрасна, Алекс, — шепчет он голосом полным любви. Миллер прижимает лоб к её плечу, резко выдыхает через нос. Горячее дыхание мягко скользит по влажной коже, пока он подводит головку своего члена к её скользкому лону. Руки сжимают бёдра Фрейзер, как спасательные канаты, вены вздуваются на кистях от напряжения и трепетного поклонения. Кончик его члена скользит вверх-вниз по влажной щели, покрывая себя тягучим жаром, дразня их обоих. Он замирает, шепча на ушко хриплым голосом: — Позволь мне слиться с тобой… — и слегка входит, ощущая её тесноту, её пульсацию, как зов, который он не может игнорировать. Резким толчком Миллер вгоняет себя до конца, таз подаётся вперёд, яички хлопают по женской коже, и её вскрик, дикий и сладкий, разносится по стенам маленькой кухни. Глубоко погружённый, он замирает, грудь вздымается с каждым вздохом, челюсть сжата до боли, пока её горячие стенки обнимают его, сжимают, пульсируют. Мужские пальцы впиваются в бёдра, как будто он может раствориться в её плоти, если прижмётся сильнее. Ногти оставляют лёгкие следы на светлой коже. Джоэл выдыхает рвано, лоб прижат к её спине, пот смешивается с её потом, и воздух дрожит от их дыхания. — Иисусе, Алекс… — голос осипший, полный не только похоти, но и благоговения. — Я как-будто голодал по тебе всю чёртову жизнь, — стонет он, начиная медленные, глубокие толчки. Её скользкое лоно принимает его, сжимая и он теряет разум от этого ощущения. Джоэл набирает скорость, врываясь и выходя из её жара с одержимостью, граничащей с безумием, каждый толчок, как удар молота, выковывающий их связь заново. Месяцы тоски, сожалений, боли выплёскиваются в каждом движении и мужское тело трепещет, от осознания того, что она, наконец, его. Тонкими ручейками пот стекает по широкой спине, дыхание рвётся, но он не останавливается… Не может и, чёрт возьми,не хочет. Сильная рука скользит к её талии, затем ниже, пальцы находят клитор, ласкают в такт толчкам. Он наклоняется, губы прижимаются к основанию изящной шеи, язык пробует солёную кожу, оставляя влажный след. — Ты всегда была моей, Алекс, даже когда я не заслуживал этого, — шепчет он, задыхаясь от страсти, тоски и благоговения. Фрейзер дрожит под ним, ногти царапают деревянное покрытие столешницы, оставляя борозды, а ноги подгибаются от силы его обладания. Тело пылает, электрическое, живое, как будто его член не просто внутри, а выбивает искры, разжигая пожар, который он один умеет разжечь. Клитор пульсирует под сильными пальцами, наслаждение нарастает, острое, стремительное, готовое взорваться и её крик разрывает воздух. Такой сырой, открытый, между рваными вздохами. Она выгибается к нему, сдаваясь полностью. — Твоя. Твоя, Джоэл, — стонет Фрейзер. Голова падает на его плечо, глаза закрыты, губы приоткрыты в стоне. Сожаление, боль, прощение… Всё. Всё сплелось в ней, и Миллер, с каждым толчком, с каждым касанием, распутывает этот узел, возвращая её себе. Женщина мычит его имя, влажные стенки влагалища сжимают его сильнее, приближая её к новой вершине, а его к экстазу. Врываясь глубже, резче, Джоэл рычит. Её слова, подтверждение принадлежности ему и только ему, разрывают его сердце, обнажают его до костей. Она принимает его, после всего, обхватывает так туго, как будто была создана только для него. Мужские бёдра движутся с яростью, гонятся за чем-то большим, чем наслаждение… За искуплением, за её душой, за их потерянным временем. Пальцы впиваются в мягкий бок, удерживая Фрейзер, другая рука кружит по её клитору. Губы находят её плечо, зубы прикусывают кожу, оставляя лёгкий след, метя её так, как он мечтал одинокими вечерами. Алекс дрожит перед ним. Тело подчиняется его напору. Плоть сжимает его толщину и второй оргазм накатывает на неё слишком неожиданно, пожирая целиком. Так ,что даже темечко на голове начинает пульсировать. Гортанный и чистый крик разносится по хижине: — Джоэл… о, Джоэл! — задыхается она с дрожью, пытаясь ухватиться за его халат. Волна за волной катятся через неё, бесконечные, обжигающие. Клитор пульсирует под настойчивыми пальцами, соски твердеют в прохладном воздухе, пальцы ног скрючиваются на деревянных половицах, цепляясь за реальность. Даже когда оргазм начинает затихать, её тело гудит, каждый нерв искрит, каждая клетка тихо шепчет его имя. Миллер рычит у её кожи. Её стенки сжимают его как кулак, а крик, обёрнутый его именем, становится приговором. Он врывается в неё в последний раз, до упора, и изливается с низким, звериным рёвом, отдавая всё — каждый сдержанный вздох, каждую зарытую тоску в её глубины. Его тело сотрясается, колени подгибаются, но он обхватывает её талию, притягивает к себе, их бёдра сливаются, как одно целое. Лоб падает между её лопаток, он глотает воздух, будто выныривает из глубины. — Я твой, — рычит он, голос расколотый, обнажённый, с жаром, который не скрыть. — Я твой навсегда. Дыхание постепенно выравнивается, но их тела всё ещё дрожат от отголосков разрядки. Губы Джоэла скользят вдоль её лопатки, оставляя мягкие, трепетные поцелуи, каждый, как клятва, как благодарность, вырезанная на её коже. Руки отпускают жёсткую хватку на её бёдрах, теперь скользят по мягким бокам, медленно, нежно, словно он боится, что она растает, если он перестанет касаться. Он остаётся внутри, наслаждаясь, как она слабо пульсирует вокруг него, как её тепло цепляется за него, не желая отпускать. И, чёрт, он чувствует то же. — Ты в порядке? — скрипит огрубевший голос от страсти и чего-то, что опасно близко к трепету. Она всё ещё пытается восстановить дыхание, тело медленно спускается с пика, она откидывается на него, наслаждаясь теплом его груди у своей спины и отголосками, что пульсируют в её глубине. Его член всё ещё внутри, мягче, но всё ещё здесь. Глаза закрываются, его поцелуи вдоль лопаток проникают в в самую душу, в места, что она считала давно запечатанными. — Да… — голос чуть громче шёпота, дрожит, честный в своей уязвимости. — Я в порядке. Фрейзер чуть шевелится в его объятиях, её тело мягко изгибается, и она наклоняет голову набок, приглашая его губы к своим с тихим, едва уловимым вздохом. Джоэл поддаётся, дыхание касается её кожи, прежде чем их губы встречаются, и Алекс медленно раскрывается, позволяя поцелую расцветать. Прощение струится во вкусе, потребность дрожит в дыхании, доверие обволакивает их и любовь, как тень, не требующая слов. Миллер отвечает с нежностью, что ранит. Губы движутся медленно, глубоко, языки сплетаются, будто у них вечность впереди. Руки поднимаются к женскому лицу, большие пальцы гладят скулы, путаются в её влажных волосах. Когда он отстраняется, чтобы взглянуть на неё, то шумно вздыхает. — Ты веришь в то, что прощение делает нас сильнее? — Да, Джоэл, верю, — тихо произносит она, проводя ладонью по его щетине. — Иначе… Мы бы сейчас тут не стояли. Что-то сжимает его грудь. Это правда режет чище любого лезвия. Лоб прижимается к её, глаза закрыты, будто он запоминает её дыхание на своей коже. Он молчит долго, просто вдыхает её, позволяя её словам осесть там, где жила вина. — А я, дурак, долго верил в то, что терять дорогих людей - это нормально, — бормочет он осипшим голосом от воспоминаний, сожалений, чего-то, похожего на исцеление. — Будто заслужил гнить с этим, — большие пальцы мягко очерчивают изгибы её лица, он открывает тёмные глаза, полные бури, огня. — Но ты… — сглатывает тяжело, голос ломается. — Ты напоминаешь мне, что я не безнадёжен. Мужской голос трескается на последнем слове. Обнажённый, будто он вручает ей кусок души. Руки скользят с её лица к плечам, ниже, останавливаются на талии, как будто ему нужно остаться здесь, в этом моменте, в этом втором шансе. — Ты всегда видела во мне то, чего я не видел в себе. Даже после того, что я сделал… После того как… — выдыхает, дрожа, глаза не отрываются от её. — Ты всё равно вернулась за мной. Он наклоняется медленно, губы касаются её, мягко, затяжно. Поцелуй, что говорит всё, чего он не может выразить словами. Это не просто прощение в этот момент. Это принадлежность. Сердце Фрейзер замирает от искренности в его голосе. Тяжесть слов сдавливает рёбра, нежно и ошеломляюще. Веки трепещут на миг, будто впитывая признание прямо через кожу. Затем она мягко кладёт свои руки на его предплечья. — Я вернулась, потому что ты стоишь этого, Джоэл, — шепчет она твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь. — Потому что мне плевать, насколько сломленным ты себя считаешь… Я вижу настоящего тебя. Мужчину, что носит вину, как доспехи. Защищает, не прося благодарности. Отдаёт всего себя, пока… Пока ничего не останется, — сжимает его предплечья. — И всё равно… Идёт дальше. Джоэл сглатывает. Руки невольно сдавливают её талию, отказываясь отпускать. Челюсть напрягается, перемалывая воспоминания, что он хотел бы стереть, грехи, что не может искупить. Когда он поднимает взгляд, глаза блестят, сырые, без защиты, как редко бывает. Она делает шаг ближе, прижимает своё обнажённое тело к его, кожа к коже, сердце к сердцу. В её движении нет сомнений, а только уверенность, только цель. Руки скользят по его рукам, по рельефу мышц, по шрамам, что хранят его битвы, видимые и невидимые. Алекс обхватывает его лицо ладонями, заставляет его тонуть в непреклонной силе серого взгляда. — Алекс… — почти шепчет Джоэл. — Господи, ты говоришь так, будто я стою спасения, но я не знаю, смогу ли я быть таким человеком. — Ты уже такой человек, — отвечает она сразу, подаваясь вперёд, чтобы слить их уста в нежном и чувственном поцелуе. Он тает, как снег под весенним солнцем, медленно, неизбежно, полностью. Тело отзывается мгновенно, большие ладони скользят к её спине, притягивают ближе, ещё ближе. Он мычит в женские губы, глубоко, с благоговением, будто она вручила ему что-то святое. Языки движутся с новой энергией, не отчаянно, а нежно, переполняя всем, что он никогда не умел сказать. — Я… — Заткнись, Миллер, — улыбается она, отстраняясь. — Лучшие пойдем в постель… — берёт его руку в свою. — Хочу обхватить тебя руками и ногами и спать так всю ночь. Джоэл тихо смеётся. Мозолистые пальцы сплетаются с её, сжимают. Позволяет ей вести его к спальне. — Командирша, — бормочет он с нежностью и весельем. Кровать ждёт их, как гавань после шторма, но не её зов манит его, а женщина, чья рука лежит в его ладони, тёплая, настоящая. Они забираются под тяжёлое зимнее одеяло, грубая ткань которого укрывает их, как щит. Алекс прижимается к Джоэлу, грудь к груди, переплетая их так, что ни один сантиметр не остаётся свободным. Женские руки обвивают его шею, ноги цепляются за его бёдра, удерживая его с нежной настойчивостью. Джоэл обнимает в ответ. шершавая ладонь скользит по её спине, пальцы зарываются в светлые волосы. Их дыхание сливается, тёплое, чуть неровное, и в этой тесной близости рождается осознание, что они — одно целое.