Взаимная выгода

Шидо пах то ли спиртом, то ли еще чем-то таким, что выдавало его присутствие почти что сразу. Наверное, если выражаться конкретнее, то пах он смесью стерильности, сигаретного дыма и едва уловимой прохлады, чуть более ощутимой чем та, которую можно получить от полюбившихся мятных леденцов. Он был похож на притупившееся лезвие, которым уже ничего толком и не разрежешь, лишь поцарапаешься по большой неосторожности, и в то же время напоминал холодную и одинокую луну, которая бодрствовала по ночам, надеясь помочь своим нежным светом каждому, кто никак не уснет. В конце концов Шидо похож на человека, который живет больше для других, чем для себя. Он добрый и заботливый, хоть и немного отстраненный, чем, по большей части, людей и отпугивает. Он ангел, честное слово, один из посланников небесного творца, похожий на человека, но не человек вовсе. Его тяжело судить по законам человеческим, и, пусть он клеймит себя недостойным жизни существом, преступником, заслужившим лишь смертной казни, Казуи уверен, что что бы он ни сотворил, это можно оправдать. Потому тяжело сказать, что тот находит в такой незавидной компании. Источник огня для очередной сигареты? Живой пример того, что можно быть человеком и похуже? Неважно зачем, но раз за разом Шидо приходит, натягивает на лицо искреннюю, но все же несколько усталую улыбку. Затем, стоит только двум сигаретам соприкоснуться в так называемом поцелуе, как мир вокруг рушится ненадолго, чтобы Казуи успел запечатлеть этот момент в памяти чуть ли не покадрово. Но вот Шидо отстраняется, ненадолго пропадает за облаком белого ядовитого дыма. Через мгновение или, быть может, чуть дольше, облако рассеется, дыхание, сбитое ранее от неожиданной близости, восстановится, а Казуи сделает затяжку и шумно выдохнет, избавляясь не только от жгучего дыма, но и от пары-тройки тревожащих мыслей, которые до этого момента противно скребли изнутри черепную коробку. С того момента все, должно быть и начинается. Случайная встреча на перекрестии желаний породила роман, места в котором не было разве что каким-либо возвышенным чувствам. В чужих объятиях Шидо находит слабую замену любви, что когда-то давала супруга. Казуи же обретает шанс получить то плотское удовольствие, на которое запрограммировала его тело и разум жестокая природа. Скрывать друг от друга уже нечего — Шидо слишком проницателен и понял грех своего приятеля если не с первой, то, должно быть, уже со второй встречи. Сложно сказать, осуждает ли он тот поступок или нет — как минимум потому что напрямую никогда они не говорят, но, наверное, раз продолжает делить с Мукухарой неудобную тюремную койку, которая одному-то Казуи кажется маленькой и уж точно не рассчитана на то что рядом будет спать ещё один мужчина, не так далеко ушедший по комплекции, то, наверное, не осуждает. В жизнь Шидо Казуи не лезет — если захочет, то расскажет обо всем сам. Жизнь идёт дальше. Бесчисленные дни сменяют проведённые вместе ночи. Излюбленный шаблон не надоедает, не приедается — напротив, создает хоть какое-то чувство стабильности, которой в этом месте, вроде бы, более чем достаточно, ведь ничего вокруг толком и не меняется, но Казуи никогда не хватает. Вечер (хотя называется он здесь вечером, потому что на этом сошлись биологические часы большинства) всегда начинается в одной из камер. 07 или 05 — не так уж и важно — неудобно будет и там, и там. Радует что двери здесь это не сплошная решетка, через которую каждый проходящий мимо может за тобой наблюдать. Решетка там есть, разве что на самом верху — большинству просто роста не хватит, чтобы до туда достать. Затем — поцелуй, вполне обыкновенное начало, к которому Казуи привыкает не сразу. Стыдно признать, что в свои почти что сорок целуется он из рук вон плохо, ведь одно дело целовать женщину, которую никогда не сможешь полюбить, а совсем другое — целовать того, для кого ты такая же замена, какой была для тебя раньше Хинако. Подобная идея кажется мерзкой, но как только Казуи думает о том, что заслужил такого отношения, что таково его наказание, все напряжение спадает и он отдаётся моменту, пусть контроль над всем по-прежнему принадлежит Шидо. Многие однополые пары, конкретно мужчины (Казуи не уверен что там происходит в парах из двух женщин), склонны к универсальности. Иными словами, партнёры не ограничивают себя одной ролью в постели. Однако они с Шидо даже и парой то не называются, чтобы вписываться в несоответствующий паттерн поведения. Простыми словами, Казуи всегда в принимающей роли. В роли «женщины», хотя особой феминностью Мукухара похвастаться точно не может. Когда Шидо смотрит на него сверху вниз, и когда в серых глазах поблескивает нечто подобное грусти, где-то внутри просыпается желание накрыть эти глаза тёмной лентой, что произросло то ли из эгоистичного «защитить себя от этого невыносимого взгляда», то ли от более благородного «защитить Кирисаки от развернувшегося перед ним жалкого вида — полураздетого великовозрастного дефективного идиота, что ищет утешения в другом мужчине», то ли из их смеси. Потом становится легче — по телу блуждают чужие руки, и мозг понемногу расслабляется. Шидо никогда не снимает перчаток — от этого лишь лучше — Казуи знает, что он не тот кто по-настоящему желанен этому человеку. Ощущение преграды из тонкой ткани между его телом и гладящими его руками — отдельный вид пытки, смесь унижения и удовольствия. Словно одного презерватива недостаточно, чтобы предохраниться и защитить себя от всего, чем Казуи только может заразить — мерзкой ложью, ментальной слабостью и просто бесполезностью. Прелюдии обыкновенно не так долги, но Кирисаки исправно выполняет свою часть немой сделки, действительно стараясь над этими мелкими и не особо нужными ласками. Но вот он закидывает на свои плечи ноги Казуи, и с этого момента ход времени меняет свой темп, подстраиваясь под тот, в котором происходит единение их тел. Шидо, как бы он ни старался, не всегда может сделать так, чтобы не было больно в начале. Казуи молчит. Боль — естественная часть наказания и прерывать её, снова жалея себя, он не хочет. А что до стоп слова… Его он предпочёл забыть. Шидо двигается медленно, а Казуи так и хочется посмотреть куда-то в сторону: отчего-то раз за разом все происходит в позе, в которой каждый видит лицо партнера. Потому раз за разом, не выдерживая, на этом моменте он закрывает глаза. Боль, удовольствие, унижение и принятие превращаются в непонятную массу и смешиваются лишь быстрее, когда тем нарастает, а тихие стоны, слетающие с губ обоих учащаются. Руки нагло тянутся к нему, к Кирисаки, чтобы притянуть ближе, поцеловать, вкусив неправильного цвета яблоко — самый ненавистный Мукухаре фрукт. Но вкус чужих губ никогда не кажется «яблочным» — по мнению Шидо, как оказалось, плодом, росшим в эдемском саду было нечто похожее на гранат. Горько-сладкий вкус перебивает даже ощущение оргазма, ради которого и затеваются эти ночные встречи по большей части. Сон подступает незаметно и вот уже узкая кровать это просто два слова, а вовсе не их реалии — думать об удобствах совсем нет времени. Прижав к себе моментально уснувшего Казуи, Шидо слушает звук его сердцебиения, что, наверное, выравнивается вот так вот только во сне. Снимая перчатку, Кирисаки аккуратно и едва ощутимо проводит пальцами по чужой щеке. В ночной тиши никто об этом не узнает.