Напиши и стирай

— Я тоже скучаю, но я не вижу смысла возвращать наше общение. Это рано или поздно всё равно случилось бы: ты слишком зациклен на Се Ляне и определённо забудешь обо мне во время ваших отношений. Хэ Сюань делает паузу, но, вопреки ожиданиям, Хуа Чэн продолжает молчать, будто зная, что это только малая часть невысказанного. — Я просто устал слышать только о нём. Ощущение, будто дружу не с тобой, а с ним. Ничего личного — Се Лянь неплохой парень, но он меня не интересует. — Ты общался с ним? — Вопрос звучит резко, словно Хуа Чэн его в чём-то обвиняет. — Я довольно часто нахожусь в обществе Цинсюаня и его брата, было бы затруднительно не общаться с ним. — Сюань пытается не думать, что это скорее оправдание, чем просто ответ, и в оборонительном жесте скрещивает руки на груди. — Ты снова не слышишь меня. Я повторю: ты не видишь никого и ничего, кроме него. И поддерживать общение сразу с двумя для тебя невозможно: пока Се Лянь не был так близок к тебе, с тобой был я, но теперь мы с ним поменялись местами. — Неправда, — излишне самоуверенно отвечает Хуа Чэн, но под его тяжёлым взглядом немного сдувается: — Не совсем правда. Я вполне могу нормально распределять время и докажу это. Хэ Сюань тяжело вздыхает — решение было принято без его согласия. Теперь точно никуда не деться: придётся испытать на себе эти «прелести» доказательства. Кинув тихое, но разборчивое «ладно», он идёт за ещё одной порцией закусок и алкоголя с намерением запереться в этой комнате до официального конца вечеринки. Сидеть в центре шума и веселья сегодня выше его сил. — Ты куда? — поспешно спрашивает Хуа Чэн. — За добавкой. Сюань подходит к двери, открывает её, разрушая барьер мнимого уединения — комнату резко заполняет трендовая песня, — и останавливается на пороге. — Идёшь? Они в молчании — всё ещё неловком — спускаются, и на последней ступеньке Хуа Чэн останавливается: — Мне нужно отойти. Ты можешь пока в холодильнике взять холодное пиво, а я по пути закусок захвачу. Хэ Сюань молча соглашается и даже не провожает его взглядом — знает же, что тот побежал к Се Ляню. Он направляется на кухню, откуда только что вышел Му Цин со стаканом сока (благодаря Цинсюаню ему известно, что тот не пьёт алкоголь). Они идут навстречу друг другу, и Сюань боковым зрением улавливает на себе пристальный взгляд и странную улыбку, которую даже не пытаются скрыть. Му Цин подходит к дивану сзади и, втиснувшись между другими гостями, опирается на спинку локтями, чуть сгорбившись. С интересом смотрит на экран плазмы, где теперь мелькает бой Линка из «Зельды» и Пикачу, а с джойстиками сидят две девушки — если Сюань не ошибается, старшекурсницы с направления Цинсюаня и остальных. Он невольно обводит компанию взглядом, но, не отыскав в толпе ещё знакомых лиц, возвращается к своему курсу и направляется к холодильнику, игнорируя других гостей. Открывает дверцу и сразу находит несколько бутылок пива на нижней полке. — Вот ты где! — внезапно раздаётся сбоку, и он вздрагивает от испуга: видимо, шарканье шагов слилось с битами песни. — Не хочешь присоединиться поиграть с нами? — Нет. — Хэ Сюань отрывается от холодильника, только чтобы бросить усталый взгляд на Цинсюаня. — Если ты не заметил, я согласился прийти сюда только из-за ваших с Се Лянем уговоров. Скорее всего Цинсюань смеётся, но музыка заглушает его хихиканье. — Позже я обязательно спрошу все подробности, но если он снова поведёт себя как мудак, то без последствий я это не оставлю. Думаю, Ци Жун меня поддержит. Он позволяет себе усмехнуться, зная, что его всё равно не услышат: Ци Жун до сих пор не то дуется, не то злится на него, а Хуа Чэна так совсем повадился поливать грязью при любом удобном — и, чего уж таить, неудобном — случае. А какие оры и маты стояли сразу после их стычки! Чего только стоят те десятки голосовых, которые тот, видимо, записывал уже на пороге подъезда… Сюань берёт за длинные горлышки две бутылки в одну руку, выпрямляется и слегка толкает ногой дверцу; поворачивается в сторону Цинсюаня, но внимание привлекает Хуа Чэн за его спиной с двумя менажницами, доверху наполненными всевозможными закусками, и довольным лицом. Цинсюань прослеживает его взгляд, оборачивается, замечает собранные в эти тарелки угощения и по-доброму качает головой: — Ну вот, теперь надо выложить ещё порции. — Оставь. Если что, сами возьмут, — отмахивает Хуа Чэн, после чего кивком указывает на чистый бокал возле раковины. — Захвати мне и пошли, уже уши заложило. Сюань берёт в свободную руку бокал — ох уж эта то ли аристократичность, то ли выёбистость — и спокойным шагом догоняет Хуа Чэна. Поднимаются они всё так же молча, не проронив ни слова даже в комнате, когда молча решают расположиться на широком подоконнике: убирают пустую тарелку на прикроватную тумбочку, менажницы ставят между друг другом, а импровизированную пепельницу Сюань переставляет на свободное место по другую сторону от себя. Поочерёдно протянув бокал и бутылку, он неосознанно замечает, что Хуа Чэн специально взялся за горлышко подальше от его пальцев — а раньше ни он, ни Хуа Чэн не придавали этому значение: случайные касания просто происходили. Никто из них не включил свет, поэтому они довольствуются полумраком от освещения снаружи: от фонарей, луны и сверкающего белого снега. Неуютно тихо — и даже приглушённая музыка снизу не делает ситуацию лучше. — О чём разговаривали? Напускной невозмутимый тон Хуа Чэна, решившего проявить инициативу и разрядить обстановку, вызывает противоположный эффект — становится неловко. — С кем? — тупо переспрашивает Сюань, растерявшись от вопроса. Он открывает пиво и делает пару первых глотков. — С Цинсюанем. Он на несколько секунд уставляется на то, как Хуа Чэн переливает алкоголь в свой бокал — красно-коричневый в этом освещении отливает более винным оттенком, и почему-то от этого веет приятной ностальгией (возможно, это из-за того, что этот винный цвет-запах-вкус давно стал визитной карточкой друга). — Мы обсуждали, что если ты будешь вести себя как мудак, то отдадим на растерзание Ци Жуну. — Сюань спешит скрыть появившуюся ухмылку, приложившись губами к холодному горлышку. — Неужели вы настолько сдружились? — Ты и сам мог это увидеть. Зря, что ли, подписался на него? Хуа Чэн едва слышно фыркает в бокал, выражая задетую гордость. — Расскажешь подробнее про поступление? — Нечего рассказывать. — Хэ Сюань искренне надеялся, что эта тема не поднимется вновь, но интимная обстановка и опьянённое состояние так и располагают к разговору. — Просто мне не повезло. Моё бюджетное место в самый последний момент занял кое-кто другой. — И поднимает взгляд на Хуа Чэна, чтобы сделать выбор: сказать или нет. — Цинсюань. Поэтому я его знал уже тогда. Он замечает, как Хуа Чэн старательно пытается сохранить свою маску невозмутимости, но ничего не говорит — возможно, испытывает если не вину, то хотя бы угрызения совести за своё давление в создании их тандема ради личных целей. Сюань не винит его: если бы действительно не хотел, никто бы и не заставил, но в тот момент он чувствовал раздражение. Дело было не в Цинсюане или давлении с ним продолжить общение, а в том, что его открыто использовали. Копаться в этом не хочется, поэтому он решает сменить тему: — Почему ты думал, что я влюблён в него? — Ты вёл себя по-другому, и… — Хуа Чэн заметно задумывается: то ли вспоминая все эти ситуации, то ли формулируя более убедительное объяснение, но в конце концов просто сдаётся и вздыхает. — Так сложилось. Я не нашёл другого объяснения, наверное, из-за этого. — Знаешь, — осторожно начинает Сюань, обхватив бутылку двумя руками, — возможно, не так уж и сильно его не переношу. Теперь. Сначала я его правда переносил с трудом, даже назвал его своим другом, потому что подумал, что дружить со мной — то ещё наказание. — Не так уж ты и неправ, — с улыбкой, без тени оскорбления отвечает Хуа Чэн. С плеч будто разом сваливается весь груз: они расслабленно опускаются, и вся жизнь сужается до мокрого в некоторых местах от растаявшего снега подоконника. Даже если этот момент продлится лишь одну ночь, он готов плотно зашторить окно и выбросить часы, чтобы хватило времени нагнать упущенное за эти месяцы. — Мне есть что тебе рассказать, — заговорщицки проговаривает Хуа Чэн. И с потрохами сдаёт людей из его окружения, начиная с присутствующих в этом доме: рассказывает про тех девчонок, которых Сюань увидел за приставкой, подробно всё выкладывает — простые сплетни про двух подруг, где парень одной из них изменяет со второй; про их уже бывшего преподавателя по античной литературе рассказывает, отмечая, что в итоге мутная история какая-то выходит, судя по постам в подслушке вуза, и детали расследования пока неизвестны, но как только что-то станет ясно — сразу сообщит; про их поход в клуб после Нового года рассказывает, правда, складывается ощущение, будто версия сильно сокращена; и даже решает подробно рассказать о его встрече с Ци Жуном. (Хэ Сюань не решается признаться, что все сплетни внутри университета ему уже рассказал Цинсюань, а их историю стычки первую неделю он точно раз сто ором выслушал на работе; ему пришлось потратить ползарплаты на выпечку в качестве извинения). Хэ Сюань убеждается, что если бы не Цинсюань, то он упустил бы все последние новости и разговоры, потому что Хуа Чэн весьма плох в пересказах, поэтому в их паре у него дело малое — слушать, запоминать и просто знать. Но за попытку решает поделиться обстановкой в рабочем коллективе, хотя и сплетничать особо не о чём, а при упоминании Ци Жуна встречается с нескрываемой неприязнью на лице и ёрничеством при любом слове, связанном с ним. — Тебе стоит прекратить так на него реагировать, если хочешь дослушать хоть одну историю. — Как так? Хэ Сюань только собирается что-то сказать, но замечает во дворике, куда выходит их окно, кучку людей, среди которых Се Лянь в расстёгнутом белоснежном пуховике и Цинсюань с курткой, накинутой на плечо; оба всё равно от холода сжимаются, скрещивая руки на груди и притоптывая на месте. — Зачем они вышли? — О, уже собираются салют пускать? И почти незаинтересованно, скорее просто, чтобы убедиться в своих словах, Хуа Чэн смотрит в окно. — А ты почему не с ними? — Сюань сдерживается, чтобы не сделать акцент на одном конкретном человеке, потому что видеть их порознь, когда есть возможность находиться рядом, — странно. — Я знал, что тебе не захочется выходить: ты даже закрылся в комнате, чтобы не курить на улице, так что я даже не пытался. — А Се Лянь? — Я предупредил его, что посмотрю с тобой. Хуа Чэн довольно улыбается и отпивает пива из бокала, который до сих пор наполовину полон, после чего продолжает следить за тем, как салют закрепляют на земле с помощью подпорки, поджигают фитиль с вытянутой рукой и немедленно отходят к толпе, стоящей на безопасном расстоянии. — Не зря выбрали Фэн Синя поджигать, его не жалко, — и немного пьяно смеётся он; первые разноцветные взрывы заглушают его смех. Внутри что-то взрывается в унисон — сердце трепетно сжимается почти сразу, потому что Хэ Сюань совсем не глуп и мгновенно всё осознаёт.