Это было? Неужели?

      В один момент это стало их традицией. Персональной игрой в кошки-мышки, которая заканчивалась, когда ему надоедало или когда его "мышь" успевала скрыться.       Началось все достаточно прозаично - просто новый выживший с интересной способностью оживлять себя и игроков. Было что-то цепляющее в этом юноше, но что именно, Джозеф так и не понял. Возможно, его нелюдимость - наблюдая за игрой команд со стороны, фотограф неоднократно становился свидетелем того, как новый участник отваживал от себя всех, желающих помочь с машинкой, молча и даже угрюмо оживлял попавших на шпагу "счастливчиков" и никогда ни с кем не говорил. Это забавляло, подстрекало присматриваться ещё тщательнее и иногда из интереса подбираться ближе.       В одну из игр Джозефу надоело просто наблюдать, каждый раз позволяя игроку сбегать. Проследив использование способности юноши на одном из участников, Джозеф с особой настойчивостью и каким-то остервенением избавился от товарищей по игре, оставшись с выжившим один на один. Пора было немного поговорить. Заметив вдалеке вспышку машинки, фотограф незамедлительно направился в эту сторону. Где-то рядом замерцал фиолетовый свет, предупреждающий о его визите. Но на удивление, юноша не убегал, продолжая чинить машинку. Джозеф, оторопев от такой наглости, застыл совсем рядом. Но быстро взяв себя в руки, он вкрадчиво обратился к юноше:       -Bonsoir, Monsieur. Как ваши успехи?       - Неплохо.       И всё?..Джозеф с каждой секундой недоумевал ещё больше, не понимая, с чем связано столько безразличия в голосе этого мрачного человека. Спустя секунду прозвучало оповещение о возможности разблокировки выходов. Приготовив шпагу и решив отложить разговор, Джозеф замахнулся, но оружие так и не достигло своей цели - юноша резко обернулся, даже не собираясь убегать.       - Вы давно за мной следите. Вам что -то нужно?       Джозеф ощутил укол совести, убирая шпагу и мягко, виновато улыбаясь:       - Это было так заметно? Excusez-moi, я не желал вам зла. Не более того, что положено на играх.       - Хм. Понятно. Тогда я пожалуй пойду.       Юноша развернулся, размеренным шагом направившись к выходу. И снова ни намёка на страх или хотя бы спешку. Заставив себя не стоять истуканом, Джозеф сделал пару шагов в сторону удаляющейся фигуры:       - Постойте! Я хотел спросить ваше имя, si vous permettez..       Выживший медленно обернулся. В уголках глаз мелькнули насмешливые морщинки:       - Карл Эзоп, бальзамировщик. А кто вы?       - Джозеф. Джозеф Дезольнье, фотограф. - охотник почувствовал, как улыбается его собеседник под маской, и ощутил необъяснимое желание её снять.       - Приятно познакомиться, Джозеф.       - Мы ведь ещё поговорим, Эзоп? - отчего-то прозвучало невероятно тоскливо, и Джозеф удивился собственному голосу. В груди заныло - неизвестно было, когда точно произойдет встреча, но он знал, что произойдет обязательно. Бальзамировщик медленно кивнул, тихо ответив:       - Не сомневайтесь.       Вновь развернувшись, он все так же неторопливо отправился к выходу. Джозеф улыбнулся , направившись в сторону стоящего неподалеку стула - больше на корабельном кладбище присесть было негде - и дождался, когда бальзамировщик покинет местность.       Следующая встреча произошла совсем скоро - снова игра, снова одинокий юноша, никогда не лезший на рожон, снова поочередная смерть соучастников. Оставалось всего двое - бальзамировщик и его если не новый друг, то возможный приятель, взаимно выручающий его на играх. Прозвучала сирена, и среди окон мелькнул синий капюшон. Решив вновь остаться с бальзамировщиком наедине, фотограф побежал за петляющей фигурой. Удар ровно по шее, сильнее обычного, чтобы наверняка - но что это? Чужое тело истлело на глазах, не оставив ничего после себя. Джозеф усмехнулся, и обернувшись к воротам на противоположном конце поля , встретился взглядом с Эзопом.       - Bonsoir, Эзоп.       Лёгкий кивок в ответ.       - Вы помогли своему напарнику сбежать. Но как же вы собираетесь уходить без его помощи?       - Я думаю, вы меня отпустите - спокойный взгляд и абсолютно уверенный в сказанном голос. Джозеф вновь усмехается, забавляясь тону юноши.       - Вы так в этом уверены? Но что, если я не захочу оставлять вас в живых?       - Ваше дело. Тогда мне придется от вас спасаться.       - ...       Джозеф стоял всего секунду и, не сговариваясь, сорвался на бег одновременно с бальзамировщиком. Они долго петляли среди частей полуразвалившихся стен, перепрыгивая через упавшие паллеты и мешая друг другу - один мешал сбежать, второй догнать. С присущей ему изящностью сделав выпад шпагой, охотник полоснул Эзопа по ноге и услышал от него тихое шипение. Сверкнув взглядом серых глаз, Эзоп с бо́льшим рвением запетлял среди преград, оставляя тут и там пятна крови. Жажда победы сжимала сердце, а о переходе в фотомир и речи идти не могло - вкус погони затопил все мысли, оставив в голове только свежесть воздуха, ударяющий в лицо ветер, одиноко мечущуюся невдалеке фигуру и кровавые бутоны, распустившиеся на снегу.       Эзоп забежал за уже починенную машинку, упираясь руками в края ящика и тяжело дыша. Джозеф точно так же встал напротив. Несмотря на ситуацию и на всё ещё возможную победу, фотограф отчего-то ощутил распирающее его детское счастье и нежелание всё так беспардонно заканчивать. Он улыбнулся, глядя Эзопу в глаза, и, примирительно подняв руки, приблизился к юноше. Бальзамировщик не двигался, только нога его едва заметно подрагивала от раны:       - Это была замечательная погоня.       - Что-правда, то правда. - хрипло ответив, Эзоп опустился на землю, опираясь спиной на машинку. - я вымотался. Думаю, будет честно, если вы меня добьёте.       - Вы обещали мне разговор, Эзоп. Как вам идея сначала немного побеседовать, а потом уже оформить мне победу? - Джозеф мягко улыбается, откладывая шпагу и садясь напротив. Где-то внутри скребут кошки - вид кровоточащей раны не представляет ничего хорошего. Как странно. Раньше ему было плевать на боль выживших, но отчего-то то, как морщился, сдерживая шипение, бальзамировщик, заставляло его с некоторым недовольством отводить взгляд. И действительно, зачем же было с такой силой?..       - Вполне неплохой вариант. - Эзоп поудобнее устроил поврежденную ногу и задрал голову. Снежинки одна за другой падали на лицо, тая от тепла разгорячённого тела. Джозеф последовал примеру бальзамировщика, рассеянно глядя в ночное небо. Так тихо..       Переведя дыхание, Эзоп опустил голову, желая что-то спросить у охотника, но вопрос застыл в воздухе. То, какой вид перед ним предстал, было воплощением умиротворения, красоты и покоя - Джозеф, сев прямо на землю и вытянув ноги, с лёгкой улыбкой ловил взглядом пролетающих в небе птиц. Бледная кожа почти сливалась с цветом снега, и было что-то необычайно очаровательное в том, как сверкали, не тая, в свете луны снежинки на пышных ресницах и утончённо аристократичном, чуть вздёрнутом носике. Что-то в голове перещёлкнуло при взгляде на отчего-то не тающие снежинки на бледных щеках, заставивило распахнуть глаза от странной догадки. Пытаясь удержать мысль, Эзоп напрягся, но она уже позволила себе обжиться в сознании, подталкивая хозяина к действию. Пересилив боль, Эзоп поддался всем телом вперёд, одной рукой упираясь в землю, а другой подхватывая запястье фотографа, замершего от неожиданности. Джозеф, в начале даже не понявший, в чём дело, опустил голову и замер, встретившись с распахнутыми серыми глазами, не сводящим с него взгляд. Какое-то время они не двигались, и Джозеф почувствовал, как в непонимании не может подобрать слов, но и вырвать руку не в силах. Сердце тревожно замерло в ожидании чего угодно - может, этот парень сейчас сам на него нападёт? Но, вопреки опасениям, спустя минуту Эзоп отпустил руку фотографа, продолжая смотреть ему в глаза:       - Джозеф, у вас нет пульса. Ваши руки совершенно холодны. - Карл медленно протянул ладонь к груди фотографа, и не встретив отпора, положил её поверх камзола. - и ваше сердце не бьётся. Что же это с вами такое?       Джозеф, оторопевший было от действий бальзамировщика, рассмеялся:       - Ох, pardon, mon sheri, я думал, вы заметили что-то серьёзное. Знаете, я бы не утверждал наверняка, но можно сказать, что я мертв. Соответственно, зачем мне биение сердца? - он лукаво прищурился, продолжая улыбаться- А что, это что-то меняет?       - Что вы, вовсе нет. - Эзоп замолкает, отводя взгляд, но после снова смотрит в глаза охотнику. Сердце гулко стучит под рёбрами, кровь отчего-то закипает, медленно, но верно, заставляя кончики ушей покраснеть. Рука снова тянется к фотографу, на этот раз к щеке, и Эзоп был готов поклясться, что видел, как скулы охотника, вопреки его предположительной физиологии, подёрнулись едва заметным румянцем.       Прикоснувшись к нежной коже, юноша шёпотом продолжает, и от сказанного Джозеф едва не сгорает в незнакомых, совершенно чуждых ему чувствах:       - Знаете, признаться честно, я поначалу сомневался в том, что сейчас скажу..Но теперь, после ваших слов, абсолютно уверен - вы, Джозеф, идеал. Я бы даже сказал, совершенство.       - Ох, это правда?...Почему же вы так считаете? - фотограф в смятении не знал, как правильно реагировать на сказанное. Рука на щеке продолжала смущать, вызывая волну мурашек от того, насколько теплой была ладонь Эзопа. Насколько она была живой.       - Люди совершенны только тогда, когда их сердца перестают гонять кровь по бренным телам. Когда глаза остаются навсегда закрытыми, а лица вечно прекрасными. Ничто их не потревожит, ни одно воздействие извне не заставит зачахнуть от болезни или побледнеть и ссохнуться от потери жидкости в организме. Более того, мертвецы тоже своего рода живы - было бы слишком прозаично считать живыми только тех, в ком растеклось три литра крови и булькает тарелка супа в желудке, не находите? - Эзоп говорил с вдохновением и воодушевлением, и хоть маска скрывала половину лица, глаз, горящих яростной верой, в которой иногда звенела толика безумия, было достаточно. - но вы - лучше. Вы очаровательны, Джозеф Дезольнье, ваша красота будто сошла с картин художников - идеалистов, но гораздо важнее то, что она никогда не увянет. Вы ещё с первой нашей встречи потревожили во мне никогда не касавшиеся меня чувства, но разве мог я повестись на того, кто был бы жив? Однако теперь я спокоен и могу наслаждаться вами, как нерукотворным произведением искусства. Вы ведь не будете против, Джозеф?       Вопрос повис в воздухе. Казалось, вместо пары секунд молчаливого смятения прошла вечность, прежде чем фотограф быстро схватил с земли шпагу и вонзил её в горло бальзамировщику. Кровь нещадно хлестала, стекая вниз по лезвию, но Эзопа это как будто не волновало. Взгляд его был невозмутимо спокоен, когда он, теряя силы, вновь потянулся рукой к охотнику. Он даже что-то говорил, но вместо разборчивой речи слышалось только невнятное бульканье собственной кровью. Рука не достигла своей цели, безжизненно упав на землю. Эзоп застыл бесчувственной ледяной статуей на мгновение, прежде чем сила поместья переместила его обратно. Очнувшись за столом, он устало встретил взволнованные вопросы сокомандников. Эзоп не знал и не мог знать, что в это время, дожидаясь объявления победы и перемещения обратно в поместье сидел на снегу, закрыв совершенно красное лицо руками, охотник Джозеф Дезольнье.       Дни шли своим чередом, за единственным исключением - фотограф ему больше не встречался. И хоть сокомандники, оказываясь на игровом поле, радовались, не обнаруживая нигде фотокамер, Эзоп их положительного настроя не разделял. Продолжая игнорировать настойчивые попытки подружиться со стороны разделявших с ним стол и кров выживших, он, тем не менее, продолжал из раза в раз выискивать взглядом намек на знакомую фигуру, когда начинался матч, и с большим трудом подавлял себе желание сунуться в обитель охотников, чтобы, рискуя собственной шкурой, узнать, что же стало с их коллегой.       Время в этом месте текло иначе, потому бальзамировщик не знал, сколько дней прошло с их последней встречи, но был уверен, что не мало. Новая игра обещала быть донельзя привычной - и пусть только кто-то попробует обвинить охотников и их жертв в излишней чёрствости, ведь это была бы неправда. Просто когда количество возвращений в поместье с самыми разными травмами , чаще всего смертельным, ушло далеко за сотню, Эзоп понял подобное отношение к играм. К сожалению, привыкнуть можно ко всему.              Заброшенная больница встретила их неприветливо, темные провалы разбитых окон изредко постанывали от гулявшего внутри сквозняка. Взгляд зацепился за непривычный для этого места предмет. Да это же фотокамеры! В груди стало тесно, возникло желание прямо сейчас полежать навстречу охотнику, прямо в объятия смерти, но Эзоп усилием воли заставил себя пойти к машинке. Как бы ему не хотелось, нельзя вот так брать и..впрочем, он уже побыл и наглым и самостоятельным, и теперь расплачивался за это.       Бальзамировщик расположил гроб на самом краю местности, почти всю игру беспрепятственно декодируя машинки. Умело убегающая от охотника Трейси то и дело кричала, чтобы от нее держались подальше. Это было странно, обычно всегда решительный Джозеф нагонял какого-нибудь бедолагу ещё в первые минуты игры, но сегодня все было будто по-другом. Его машинка была последней. Эзоп терпеливо ждал, когда воздух сотрясет удар, чтобы завести её, и уже успел расслабиться, когда сердце вдруг резко забилось в груди. Красное свечение озарило машинку и его самого, считанные секунды оставались до того, чтобы её завести. Эзоп успел починить треклятую железку. Последующий удар сбил его с ног.       Так уж вышло, что упал он совсем недалеко от гроба, в который начал постепенно перемещаться. Джозеф быстрым шагом направился к нему, на ходу лихорадочно пытаясь придумать, что сказать, но едва он приблизился к своей цели, как все рациональные решения будто выжглись из памяти.       Он лежал внутри, совершенно безмятежный и будто бы уже навсегда заснувший. Джозеф подошёл вплотную к гробу, испытывая смятение и трепет. Не напугается ли Эзоп, открыв глаза? Не упадет ли, едва придя в себя и не нащупав рядом опору?       В голове мелькнула мысль, совершенно обескуражившая своей сутью, и Джозеф сам удивился тому, что у него хватило на это фантазии. Едва решение поддаться этой сомнительной идее было принято, как охотник мгновенно покраснел, судорожно оглядываясь, будто не он сам, своими руками, вырезал выживших сотни и тысячи раз. Убедившись, что никакая живая ( или мертвая, как знать) душа за ним не следит, он быстро, чтобы не передумать, положил руки на щёки Эзопа и осторожно, прикрыв глаза, коснулся губами ткани маски, там, где предположительно были губы бальзамировщика. Когда же, спустя мгновение, он медленно открыл их, то встретился взглядом с удивлённым Эзопом.       Джозеф бы обязательно покраснел снова, если бы в его мертвом тщедушном теле хватило на это крови:       - Pardon, я не..это не то, что вы могли бы..- Фотограф рассыпается в извинениях, желая отстраниться, но Эзоп этих извинений не слышит. Медленно опустив маску на подбородок, он делает шаг навстречу, и, притянув охотника за талию, накрывает его губы своими, и в это момент Джозеф может представить, как сильно забилось бы в груди живое сердце. Эзоп кладёт руку на его холодную шею, слега сжимая, и мягко углубляет поцелуй. Ноги подкашиваются от волнения, но бальзамировщик уже не собирается отступать назад. Ему бы и не дали - отойдя от потрясения и парализующего прилива чувств, Джозеф отвечает, покусывая чужие горячие губы и стягивая с серых волос резинку. Зарывается пальцами в юношеские непослушные вихры, второй рукой обнимая Эзопа за талию. Возбуждение появляется неумолимо быстро, скапливаясь узлом внизу живота и подстрекая быстрее снимать камзол, тяжело вдыхая холодный воздух, и так же быстро снимать пиджак с бальзамировщика, нетерпеливо расстёгивая пуговицы. Под пиджаком обнаруживается белоснежная рубашка. Охотник секунду оценивал то, как выглядел сейчас Карл, и о боги, Эзоп теперь не отвяжется от просьб носить только её, желательно больше ничего помимо рубашки. Расстегнув две верхние пуговицы, Джозеф вжимает юношу обратно в гроб, кусая предоставленный участок кожи до крови, с какими-то невообразимым наслаждением ощущая на языке её привкус. Эзоп под ним мычит, закинув руки на шею фотографа, и прерывисто дышит. Глухо стонет в плечо охотнику, когда рука с аккуратным красным маникюром ложиться на пах, слегка потирая и сжимая ткань брюк. Джозеф наклоняется к уху бальзамировщика, целует в висок, нежно покусывает мочку уха и горячо шепчет:       - Mon amour, ты не представляешь, как долго я об этом мечтал. Ты просто невообразим, Эзоп, я умираю от одной мысли, что кто-то помимо меня может тебя видеть и тебя касаться.       Сказанное действует сильнее наркотика: Эзоп чувствует, как плавится в прохладных руках с каждой секундой, с каждым словом, прошёптанным в перерывах между нежными и вместе с тем до боли от укусов жадными поцелуями. Ноги подкашиваются, когда охотник, расстегнув ширинку Эзоповых брюк, скользит ладонью по гладкой коже под резинку белья. Новый стон разрисовывает тишину заброшенной клиники, теряясь в прерывистом дыхании. Джозеф не спешит приступать к активным действиям, позволяя себе пока только дразняще прикасаться к возбуждённой плоти, ловя каждый тихий выдох и приглушённый стон. От предвкушения и нестерпимого желания бальзамировщик вздрагивает в его руках, закрывая глаза и опираясь на стенку гроба, и охотник понимает, что больше не может терпеть, как бы сильно не соблазняло его желание чуть дольше насладиться чувствительностью юноши. Подойдя почти плотную, шепчет на ухо:       - Как тебе идея принять горизонтальное положение? - Эзоп молча кивает, приоткрыв рот в немом стоне, и фотограф, дождавшись, пока юноша обхватит его шею, подхватывает того под бёдра, поражаясь про себя лёгкости бальзамировщика.       Оккупировав ближайшую ржавую койку, фотограф аккуратно кладёт Эзопа поперёк матраса на спину, поцеловав перед этим в горящую смущением скулу. Стянув с юноши брюки вместе с бельём, Джозеф расстёгивает его рубашку и льнёт к бледной груди. Кусает бусины сосков, до синяков сжимая одной рукой мягкое бедро и с удовольствием вслушиваясь в тихое мычание. Спустившись рукой к упругой ягодице и на пробу слабо шлёпнув по ней, поднимается, напоследок оставив на груди засос. Расположившись между ног бальзамировщика, облизывает средний и безымянный пальцы, не отводя взгляда от великолепного зрелища - прикрыв руками рот, Эзоп с жаром и одновременным страхом наблюдает за нерасторопными действиями, прогибаясь в спине, когда смазанные в слюне пальцы проникают внутрь, растягивая колечко мышц. Тихо, почти неслышно стонет в ладонь, и в этот момент холодная рука отводит его руки за запястья, удерживая над головой. Пальцы внутри начинают двигаться быстрее, вызывая новый стон - и его уже некуда спрятать. Эзоп чувствует, как плавиться от движений внутри и от зажатых над головой рук, обездвиженный и совершенно открытый, но когда кажется, что ещё горячее ему быть уже не может, Джозеф наклоняется к его уху, с жаром прошептав:       - Не сдерживайся, mon amour.       По телу мгновенно пробегает волна мурашек, ещё одно движение внутри отзывается вспышкой удовольствия. Фотограф вытаскивает пальцы, и подтянув юношу за бёдра ближе, приставляет к сжатому колечку мышц головку члена, размазывая предэякулят. С какими-то садистским удовольствием чувствует, как сжимается тело под ним, как начинают дрожать закинутые на плечи ноги. Входит постепенно, давая привыкнуть к ощущениям, медленно толкаясь внутрь. Мало. Бальзамировщику этого невероятно мало и слишком заботливо и нежно, гораздо сильнее хочется сорвать голос и увидеть в глазах звёздочки от удовольствия, потому Эзоп кладёт свою руку на руку фотографа, обращая на себя внимание, и шепчет - одними губами шепчет то, что ему нужно, но Джозеф понимает. Начинает двигаться резко и грубо, каждым толчком приходясь по чувствительной точке, и бальзамировщик от этого вскрикивает, дёргая рукой, но вскрик теряется в новом поцелуе. Эзоп заходиться в стонах, ощущая, как удовольствие напополам с болью остаётся в слезах, скопившихся в уголках глаз. Зажмуривается, отвернув голову и вслушиваясь в шлепки, разносящиеся по местности. Руки, откинутые назад, затекают, в глазах мутнеет - невероятного уровня удовольствие, то, чего так хотелось всё это время. Джозеф, поймав взгляд затуманенных глаз, начал двигаться быстрее, сжимая бедро и нежно целуя закинутую на плечо ногу, и сжав вторую руку на члене бальзамировщика, двигает ею себе в такт, приближаясь к пику. Спустя пару глубоких фракций кончает одновременно с Эзопом, изливаясь внутрь. Юноша мелко дрожит, тяжело дыша и обмякая на койке. Джозеф отстранился - сперма стекала по внутренней части ягодиц бальзамировщика, и вопрос о том, как они будут избавляться от следов преступлений, вряд ли вообще встанет. Удовлетворение постепенно вытесняло желание продолжить, ещё сильнее вымотать хрупкое тело. Вместо этого фотограф с глубоким вздохом обессиленно ложиться рядом с Эзопом, укладывая голову на чужом плече и прижимаясь ближе. Лежать поперек, свесив длинные ноги, неудобно, но Джозеф не обращает на это внимания. Бальзамировщик дышит с ним в унисон, не реагируя на аккуратные касания, и только блуждающий в небе взгляд выдаёт в нем человека глубоко размышляющего:       - Нам ведь нельзя видеться в поместье, Джозеф.       - Ну почему же? За общим столом, за обедом, не вижу никакой проблемы, mon amour.       - Нет, ты не понял. Нам нельзя там быть вместе.       Ложка дёгтя в бочке мёда. Охотник нахмурился:       - Я не знаю, что делать, Джозеф.       - Зато я знаю. Все будет как было. Мы иногда будем обмениваться взглядами, пересекаясь в саду или в столовой. Ты будешь как и раньше, проводить часы в библиотеке, а я на природе. А потом будут игры. Их будет ещё много, не сомневаюсь, слишком изворотливым дьяволом это место было создано, и ты будешь очень стараться выжить. Для нас. Для меня.       Джозеф снова улыбался, глядя юноше в глаза, и бальзамировщик в очередной раз напомнил себе, сколько лет на самом деле этому озорному лицу напротив. Он аккуратно заправил за ухо светлую прядь чужих волос и улыбнулся сам, глядя в небо.       - Мне нравится твой план. В конце концов, здесь у нас есть целая вечность.