𝑶'(𝗕)𝒔𝒆𝒔𝒔𝒆𝒅

Комната медленно наполнялась мягким, тёплым светом — оттенки красного, оранжевого и золотого плавно скользили по стенам, окутывая всё вокруг нежным сиянием. За окном наступал вечер. Закат. Один из тех редких, почти волшебных моментов, когда время будто замирает, позволяя просто быть. Разве не прекрасно — наблюдать, как солнце, уставшее за день, медленно опускается за горизонт, прячась ввниз? Разве что крики из кабинета.

***

– Мое решение неизменно. – голос продюсера звучал холодно и отстранённо. Он не смотрел Скарамучче в глаза, будто боялся увидеть там слишком многое. – По причине… Альбедо покинет команду. Это не обсуждается. Скарамучча шагнул вперёд, в его глазах металась смесь ярости и неверия. – Вы даже не разобрались! Это голословные обвинения, вы видели хоть одно доказательство? Вы наступаете на один и те же грабли. — процедил он последние слова. – Слухи разлетаются быстро. Мы не можем рисковать имиджем компании. — Главный тяжело вздохнул, сцепил пальцы перед собой. – Слишком много шума. Скрины, голосовые, пострадавшие. Даже если всё это фейк – мы не можем позволить себе быть замешанными. Лучше убрать его сейчас, пока всё не вышло из-под контроля. – Значит, лучше потерять человека, чем разобраться в ситуации? Вы просто слили его без единого вопроса. Вы даже с ним не поговорили! – Я уже сказал – решение принято. – Вы уничтожаете ему жизнь, – голос Скарамуччи стал низким, колючим, почти угрожающим. – Он не виновен. И вы это знаете. Но вам плевать, да? Главное – сохранить блестящую обёртку. Молчание. В комнате стало душно. – Он не вернётся, – сказал глава компании. – А если ты продолжишь, рискуешь оказаться рядом с ним за дверью. – Я просто напоминю вам, кто приносит просмотры, прибыль, хиты. Я за год поднял тебе более 70% прибыли, и ты, блять, выгоняешь просто ради репутации? — синеволосый уже чуть ли не кричал. Его эмоции зашкаливали, сердце билось быстро, а руки вот вот затресуться от злости. Какая тут может быть репутация? Она уже испорчена. Поэтому Скара нечего не понимал. – Ты переоцениваешь себя, – процедил продюсер. – Нет, ты недооцениваешь, что будет, если я уйду. Я скажу одно слово — и фанбазы рухнут на вас, как стая дикарей. Я, блять, молчал, когда вы продавали нас как картинки в витрине. Когда вы запрещали нам социум, и нечего не делал, а делали мы за свой счет. Но если ты тронешь Альбедо – последнего, кто вообще верил в это дерьмо – я сожгу это место до основания. Тишина. Скарамучча стоял ровно, уверенно. В этот момент он был выше их всех. Не по росту – по сути. Он был лояльностью, которой предали, голосом, который пытались заткнуть, но не смогли. – Я понимаю твое негодование, но ты явно переоценил себя, я создам хоть 100 таких групп. Но я уже все решил, с завтрашнего дня, альбедо не будет участником группы. — продюсер сказал, после чего повернулся на своем кресле, как бы показывая, что разговор окончен, и у него нет выбора. Злость бурлила в венах, как кипящее масло, растекаясь по каждой клетке, обжигая изнутри. Сердце билось с яростью барабана, стуча не в груди – в висках, в горле, в кулаках, сжатых до белых костяшек. Он почти слышал, как скрипят суставы от напряжения. Каждый взгляд, каждое слово, произнесённое этим человеком, были как удары по натянутой струне, и та была на грани разрыва. Он был готов броситься на него, вцепиться, сжать пальцы на воротнике и рвануть. Словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки, он готов был разорвать его на куски – не физически, не буквально, а так, чтобы стереть с лица этой земли, уничтожить всё, что делает его сильным. Он хотел выкинуть его, как мусор. Без жалости, без следа. Как они сами привыкли избавляться от людей, не дожидаясь доказательств, не глядя в глаза. Он жаждал справедливости – нет, возмездия. Жестокого, точного и громкого. И в этот момент он знал: если ему дадут шанс – он не остановится. – группа приостановит свое действие на время, пока все не уляжется. Хорошего дня. — проговорил продюсер. Аметистово глазый молча развернулся, да так резко что голова заболела, но не смотря на это, тот быстро вышел в коридор.

Ошибка

– Вы что?! — крик продюсера разнёсся по кабинету, словно удар хлыста. Звук ударил в стены, заставив тишину отпрянуть. Он резко поднялся с кресла, будто его подбросило. Лицо налилось краской, брови сдвинулись, а руки дрожали — от злости или страха, уже было не разобрать. Он был зол. Зол так, как бывает только тогда, когда теряешь контроль. Но за этой яростью пряталось нечто большее — непонимание, растерянность, почти паника. Эмоции метались в нём, как птицы, запертые в тесной клетке: злость сменялась страхом, страх — обидой, обида — вспышками бессильной агрессии. Мысли прыгали одна к другой, сталкивались, не давая выстроить ни одного связного аргумента. Его голос сорвался: – Как это вы хотите прервать контракт?! — в этих словах прозвучало больше, чем он, возможно, хотел показать. Истеричная нота пронеслась в конце фразы, а за ней — еле уловимый оттенок чего-то очень человеческого. Страха. И... безнадёжности. Некоторое время никто не отвечал. Лишь гул в ушах, напряжение в воздухе — оно было ощутимым, почти осязаемым. И только потом, мягко, но твёрдо, раздался голос. – Да. Мы хотим этого. — Она шагнула вперёд, обдав продюсера пронзительным взглядом. В её голосе не было крика — только стальная решимость, сдержанная и пронзительная, как игла под кожей. – Мы устали от таких условий, – пролжила она, почти тихо, но с таким напором, что каждое слово отзывалось эхом. – От молчания, страха, давления. От того, что вы называете это нормой. Мы продлим контракт, но только тогда, когда условия изменятся. Когда с нами начнут обращаться как с людьми, а не с брендом. Мы вернёмся. Но не сейчас. — В её голосе дрожала грусть. Разочарование лежало тяжёлым слоем на каждом слоге, словно она до последнего верила, что этот разговор не понадобится. Но надежда умерла. И теперь осталась только правда. Комната замерла. И в этом молчании не было победы — лишь осознание: что-то большое и важное только что пошатнулось. И, возможно, уже не встанет на место.

***

9 октября 8:04 am Синеволосый неспешно шагал по длинному коридору университета, его походка была лёгкой, почти плавной. Вокруг кипела привычная студенческая жизнь — кто-то, как и он, двигался лениво, будто растягивая последние минуты до начала пары. Некоторые стояли у стен, сжимая в руках бумажные стаканчики с кофе, разговаривая в полголоса — одни смеясь, другие нахмуренно обсуждая что-то важное, личное или учебное. Чуть дальше по коридору кто-то торопливо пробегал мимо, задевая плечами, зацепляя полами пальто, — спешащие, будто спасались от опоздания, будто за дверью уже началась их судьба. Тотчас мелькали рюкзаки, звук каблуков, шуршание курток. Все двигались — каждый по своему пути, но вместе образовывали один большой, живой механизм. Аметистовые глаза юноши — глубокие, чуть сонные, но внимательные — неторопливо скользили по пространству. Он изучал всё вокруг: отблески солнечного света, пробивающиеся через грязноватое стекло, граффити на стене у пожарного выхода, мелкие детали — как будто они были важнее маршрута. Его взгляд останавливался на лицах, будто вчитывался в чужие эмоции, в разговоры, в молчание. Он замечал, как кто-то красит губы у зеркала, как другой студент роняет тетрадь и торопливо её поднимает. Всё это было частью общей картины — яркой, живой, полной. Он не торопился. Он будто смаковал эту реальность, вбирая в себя каждый звук, каждое движение, каждый взгляд. Но в глубине его взгляда всё же пряталась цель — где-то впереди, среди дверей с одинаковыми табличками, был его кабинет. Место, где начнётся первая пара. Новое начало. Новый день. Он как раз свернул за угол, когда неожиданно почувствовал резкий толчок. Кто-то врезался в него так стремительно, что он едва удержал равновесие. Папка с бумагами в его руках опасно качнулась, но он успел поймать её, не дав листам разлететься по полу. — Ай! — воскликнул кто-то с противоположной стороны столкновения. – Извини! Перед ним стояла девушка. С сине-волосыми локонами, но куда ярче по тону. Её длинные волосы отливали холодным светом, а на макушке небрежно покачивалась шляпка, которую она, казалось, носила просто ради стиля. Глаза — насыщенного фиолетового цвета, блестели интересом, в них жила дерзость, уверенность и что-то магнетическое. Она выпрямилась, отряхнула воображаемую пыль с рукава и, словно забыв про извинения, вдруг оценивающе посмотрела на него с ног до головы. — Ты новенький? — спросила она с лёгкой улыбкой, склонив голову. — Хм... Красивый. — Её голос был хрипловатым, с намёком на насмешку, но не злую — скорее игривую. Она смотрела ему прямо в глаза, будто бросала вызов, будто намеренно ломала дистанцию, которую только что сама же и нарушила. Он чуть замер, не ожидая такого прямолинейного заявления. Аметистовые глаза чуть расширились, но он быстро вернул себе привычное спокойствие на лице. — Мона, — представилась она так, будто он уже должен был это знать. — А тебя как зовут? Вокруг кто-то смеялся, кто-то проходил мимо, но для неё в этот момент мир, похоже, сузился до него одного.