Эссенция влечения

Марк замирает у двери мастерской Натаниэля, затянутый манящими ароматами, цепляющимися за кожу и окутывающими горло сладкой тяжестью. Необычные запахи, словно крючки, задевающие что-то глубоко внутри. Он не может объяснить, почему его влечёт сюда, но каждый раз, когда Куртцберг открывает новую банку краски, Марк чувствует, как тело подчиняется этому странному зову. — Опять ты, — произносит художник, не отрываясь от холста.  Его голос спокоен, но в нём звучит едва уловимая нотка удовлетворения. Он знает, что Марк не сможет устоять.  — Сегодня я работаю с новой акварелью, — ровным тоном между тем делится художник, — Аромат крови и что-то ещё. Не могу понять, но это… интригует. Марк делает шаг ближе, дыхание учащается, а глаза затуманивает, когда запах доходит до него, заставив сердце биться чаще. Кровь, да, но там было что-то ещё — резкое, пряное, почти… животное. Он чувствует, как слюна наполняет рот, а в груди разливается тепло. — Это? — спросил он, голос дрожал, но Марк уже знал ответ. Это был запах, первой встречи парней. Запах их знакомства - мокрый асфальт после проливного дождя. — Серая пейна. — зачем-то отвечает Натаниэль с лёгкой улыбкой на лице, поворачиваясь к другу.  Он поднимает кисть, на кончике которой висит капля влажной краски, и проводит ею по воздуху. Запах усиливается, будто краска живая, способная дышать. — Подойди ближе, — шепчет он, и Марк шагает, не в силах сопротивляться. — Интересно, сможешь ли ты уловить все ноты моей новой палитры..? Парень тянет руки вперёд, дрожащими руками открывая первую краску. Сепия - аромат старой библиотеки. Аньсель вдыхает и перед глазами всплывают яркие картинки: в запахе есть глубина и история. Это не просто книги, это аромат веков, пропитанный мудростью и знаниями, накопленными поколениями. Чувствуется сухая, слегка пыльная нота старой бумаги, словно прикосновение к страницам, которые держали в руках мудрецы и учёные. Дальше взгляд падает на бурую краску, аромат который уже ощущается на кончике носа, но Куртцберг останавливавает, хватая за запястье.  — Не так быстро, — наклоняется Натаниэль, губы почти касаются уха Марка. — Сначала… вдохни. Парень замирает, дыхание сбивается ни то от интереса, ни то от удивления. Он закрывает глаза, позволяя запаху полностью захватить его сознание. Бурая краска, выдавленная на палитру художника, всё ещё источает аромат. Запах крови железный.., похожий на что-то между истерикой и ощущением страха. Те моменты, когда в горле ком, когда тяжело дышать, а запах как от душного пляжа в перемешку с металическими плитами, он как окисляющаяся медь от солоноватой воды, разъедающей отчаиньем и слепой надеждой на будущее.  Это был запах опасности и обещания, боли и наслаждения, сплетенные воедино. Он чувствует, как мурашки бегут по коже, а внизу живота зарождается странное, незнакомое томление. Художник отпускает запястье, но не отступает. Он остаётся рядом, словно хищник, наблюдающий за своей добычей. Маркиз открывает глаза, его взгляд затуманен желанием. Он видит в глазах Натаниэля отражение собственных тёмных мыслей, запретных желаний, которые он так долго пытался подавить. — Ты чувствуешь это, да? — шепчет Нат и его голос звучит хрипло, почти возбужденно. — Это запах твоих секретов, твоих самых сокровенных желаний. Я просто.., выпускаю их на волю. Марк не может отвести глаз от Натаниэля. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас искажено страстью. Он похож на безумного гения, творца чего-то опасного и прекрасного одновременно. Аньсель знал, что должен остановиться, уйти, но ноги будто приросли к полу. Запах краски, горячее дыхание Ната, его пронизывающий взгляд — всё это удерживало его в этом странном, опасном мире, созданном художником. Он готов был сдаться, отдаться на волю дурманящих запахов, на волю художника. — Мне нужно ещё, — не своим голосом просит парень, чувствуя себя наркоманом, готовым отдать всё, лишь бы получить желаемое.  Куртцберг, с нескрываемым интересом и лёгким волнением, похожим на предвкушение чего-то поистине захватывающего, медленно и аккуратно протягивает в направлении собеседника только что открытый тюбик краски. Он делает это так, чтобы каждый момент был наполнен смыслом, а каждый миг ожидания был драгоценен. В его глазах отблеск вожделения, когда он ждёт, что же произойдёт дальше, какие эмоции отразятся на лице парня. Это ожидание было полным надежд и предвкушения.  Оливковая акварель, с ароматом плесени. Она похожа на запах грозовых туч в лесу, когда высокие деревья перекрывают начинающуюся грозу. По ощущениям этот аромат как надежды героя в трудных условиях, когда он борется с желанием увязнуть в пучину самобичевания. Плесень холодная, плесень непризнанная, но ей все равно, ведь она паразит и паразитирует для лучших условий жизни для себя одной. Это та чопорная принцесса в детских сказках боящаяся показать изъян во внешнем виде, при том что внутри уже давно всё черным-черно. — Нравится? — ухмыляется художник, внутренне ликуя, что нашёл этот набор акварели в любимом магазинчике для творчества. Конечно, нашёл он его не совсем сам, вряд ли бы без Соклин он вообще узнал о нём, но это не так важно.  Марк кивает, ожидая уловить ещё один прекрасный аромат. — Расскажи мне, что ты чувствуешь, — просит художник, протягивая жёлтую охру.  — Это воск... — улыбается парень, готовый с упоением делиться своими ассоциациями, — Представь, как солнце нагревает луг, и от травы поднимается лёгкий, сладковатый пар. Вот это тепло есть и в воске. Натаниэль замирает на секунду, конечно, он чувствует эти запахи, кажущиеся ему странными. Но он даже и думать не может, что плесень или асфальт могут так будоражить сознание.  — Индиго, — завороженно шепчет художник, протягивая ещё одну акварель. — Запах креозота, — смеётся Марк, думая о детстве. — Им пахнет железная дорога, Натти. Его добывают в результате перегонки древесного и каменноугольного дёгтя, поэтому пахнет это средство очень приторно-едко и вкусно. — А эти? — протягивает Куртцберг шахназарскую красную и сиенну жжёную. — По-моему они одинаковые.  — Это - жжёная листва, — подумав выдаёт Маркиз, указывая на второй тюбик, — Это сложный, многогранный аромат. Он может быть одновременно и приятным, и немного тревожным. Он напоминает о цикличности жизни, о том, что все проходит, но обязательно возвращается вновь. Это запах, который заставляет задуматься и почувствовать связь с природой. — на одном дыхании, без запинки и секунды передышки. — А это аромат костра. Это не просто запах, это воспоминание о летних вечерах, походах в лес и душевных разговорах у огня. Он успокаивает, согревает и создает атмосферу уюта и безопасности. Это запах, который навсегда остаётся в памяти и вызывает тёплые чувства. Художника накрывает с головой. Это словно магия, создать которую способен только Марк. Он действительно обладает уникальными даром, описывать окружающий мир с такой яркостью и детализацией, что картинки тут же выстраиваются в голове. Писатель, который делится своими впечатлениями и мыслями о том, что ему по душе с таким восторгом и увлечением, вызывает неподдельный интерес и желание слушать его. Слова, словно мелодия, струятся в воздухе, и хочется не просто слышать их, но и впитывать каждую фразу, каждое слово, словно они являются ключом к пониманию чего-то поистине важного и значимого. — Следующие на очереди, — вертит краски Натаниэль, — сиреневый хинакридон и обычная - фиолетовая.  — Это тебе она обычная, — цокает Аньсель, вдыхая аромат бензина, — понимаешь, это не просто запах, это целая палитра ощущений.., это символ свободы и скорости, предвкушение путешествия и приключений. Да, он резкий, проникающий и с характерными химическими нотами, но в нём можно уловить сладковатые оттенки. — Бензин Марк любил чуть ли не больше всего, это был первый запоминающийся запах ещё с самого детства. Ещё с того времени, когда парень и двух слов связать не мог. — Господи, а это... — второй тюбик прошибает обоняние ещё сильнее. Керосин... — само слово звучит немного старомодно, но в нём есть своя, особенная магия. — Это не просто горючая жидкость, это отголосок эпохи, когда свет и тепло добывались с большим трудом. Представь: прозрачная, слегка маслянистая жидкость, с лёгким, едва уловимым радужным отливом на поверхности. В ней, словно в миниатюрном озере, отражается свет, создавая причудливые узоры. Его аромат – это смесь чего-то землистого, немного резкого, но в то же время успокаивающего. Он напоминает о старых лампах, согревающих своим теплом долгие зимние вечера, о походах и кострах, разведённых под звёздным небом.  — Вау, — подходящие слова находятся с трудом. — Я, конечно, понимаю, что ты писатель, но чёрт возьми, так описать керосин... — Он будто пытается собрать пазл без недостающих элементов, делая слова совершенно не убедительными. Словарный запас Марка действительно поражает своим красноречием и богатством. Художник уже пять раз запутался в лабиринте слов, пытаясь найти выход, но он уверен, что сказанного недостаточно для  передачи всей глубины чувств и мыслей.  Аньсель, словно виртуоз, ловко оперирует словами, создавая красивые и точные фразы, легко и ясно доносящие до слушателя суть его мыслей. Каждое слово, выбранное Маркизом, словно кисть художника, создаёт яркую картину в умах слушателей, оставляя за собой след, вызывая восторг и восхищение.  — Нат, больше нет акварели? — голос полон надежды, зрачки расширены. Парень знает, что не нормально настолько зависеть от запахов, но он не может, или вернее не хочет, бороться с этим.  — Нет, — качает головой Натаниэль, усиливая отрицание, но тут же ловит себя на странной мысли. — Марк, слушай.., а чем пахну я? — Румянец покрывает уши, но пути назад нет.  Аньсель хмыкает, делая шаг вперёд, приближаясь почти вплотную, сокращая расстояние до предела. Парень чувствует тепло чужого тела, лёгкое покалывание на кончиках пальцев, знакомые ощущения, словно от приближающейся грозы. В воздухе сплетаются запахи табака и ванили, складываясь в образ, такой ясный и неповторимый. Так больше не пахнет никто. — Ты знаешь… — произносит писатель сдержанно, — ты пахнешь, как селфхарм. Как незажившие детские раны, как ночные истерики, рвущиеся наружу до самого утра… — Его голос чуть дрожит, и в глазах вспыхивает старая, глухая боль. Он вспоминает, как мать Ната запрещала им общаться, видеть друг друга. — Твой аромат: ревность, недоверие, немая ненависть. — он не желает ранить, слова рождаются сами, как будто кто-то диктует их изнутри. — Ты - это строки, которые застревают в горле, не находя выхода. Словно всю жизнь ищешь нужные слова, но так и не решаешься их сказать. Ты - оголённый провод, тревога без причины, застывший в серых тонах депрессивный город. Куртцберг улыбается, он не мог бы сказать о себе точнее. Каждое слово, сорвавшееся с губ Маркиза, правда, простая и обнажённая, будто вырезанная из его собственной души. Она течёт в нём, проникает под кожу, согревает грудную клетку. Ему кажется, что он тонет в этом, захлёбывается чувствами, теряет остатки самоконтроля. Желание разгорается в животе, как пламя, стирая все границы, сметая устои, размывая мораль, которую Нейт так долго защищал. Слова, которые вертятся в голове с подросткового периода готовы вырваться наружу, сбивая с ног. Натаниэль наклоняется ближе и его губы касаются уха Марка.  — А ты пахнешь тишиной. Покойной, выстраданной тишиной в голове. — голова кругом, но отступать некуда. — Ты - это десять часов непрерывного сна. Тёплый чай с мятой, неторопливый, обволакивающий. — он делает паузу, будто боится сорваться. — Ты - это дом. Время с тобой - как забота, как руки, что держат. — сердце грохочет в груди, перекрывая всё остальное. — Ты моё спокойствие… и моя способность любить. Без меры, без условий. Любить только тебя. В воздухе повисает тишина, наполненная смущением. Щёки Натаниэля постепенно краснеют, приобретая оттенок цветущей розы, которая только начинает набирать краску, обнажая свою красоту миру. Марк же в этот момент чувствует, как вдоль его спины пробегают мурашки, превращая кожу в гусиную, покрытую тончайшим кружевом, украшая тело невидимыми узорами. Писатель сейчас находится на грани сильнейшего в своей жизни эмоционального потрясения. Молчание становится почти осязаемым, давящим на плечи своей невысказанностью. Натаниэль отводит взгляд, боясь последствий выданной тайны. Кажется, что даже воздух вокруг них наэлектризован, искрится невидимыми разрядами чувств. В голове слишком много противоречий, его начинает подташнивать от нахлынувшего волнения.  Маркиз, в свою очередь, не отводит взгляд, он словно загипнотизирован краской, заливающей щёки художника, очарован этой невинной, почти детской реакцией. Внутри него нарастает ураган, сметающий все рациональные доводы, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Он понимает, что сейчас решается нечто важное, возможно, самое важное в его жизни. Вдруг Нат поднимает глаза, их взгляды встречаются. В глазах писателя, он видит отражение собственной растерянности, но вместе с тем и что-то ещё, что-то тёплое и манящее. Этот взгляд пронзает насквозь, обнажая все уязвимости и даря надежду. Аньсель медленно поднимает руку, замечая, что Нейт закрыл глаза, отдавая себя в его полную власть, позволяя вести за собой, в омут безумия. Натаниэль чувствует прикосновение к своей шее, лёгкое, почти невесомое, но этого достаточно, чтобы пробудить целый вихрь эмоций. Художник запрокидывает голову, подставляя себя, готовый принять всё, что Марк предложит. Мир вокруг перестаёт существовать, оставляя парней наедине друг с другом, в этом странном пространстве, созданном запахом и желанием.  Внезапно, словно очнувшись, Марк отстраняется, смотря в голубые глаза напротив, в них всё ещё бушует огонь. Писатель видит там и отражение собственной борьбы, сомнения и смятения. Натаниэль робко сжимает его ладонь, и в этот момент всё становится ясно. Тишина, царившая между ними, рассеивается, уступая место невысказанному обещанию. Маркиз понимает, что только что переступил черту, за которой его жизнь уже никогда не будет прежней. В этот момент время словно останавливается, и всё вокруг перестаёт существовать.  Марк чувствует, как сердце бьётся в такт с дыханием Натаниэля. Их лица были так близко, что каждый вдох смешивался, создавая невидимую нить, связывающую их. Губы художника были слегка приоткрыты, словно он хотел что-то сказать, но не решался. Рука, всё ещё сжимающая ладонь писателя, дрожала, но прикосновение было твёрдым, почти требовательным. Маркиз чувствовал, как его кожа горит в месте их соприкосновения, будто рука оставила на нём невидимый след, который он никогда не сможет стереть. — Ты… — решается наконец парень, — ты скажешь что-нибудь? — голос едва слышен, но слова прозвучали как гром среди ясного неба. Марк не отвечает, впервые не найдя нужных слов. Вместо этого он наклоняется вперёд, губы почти соприкасаются, но парень медлит, останавливается в миллиметре от губ парня, позволяя напряжению нарастать. Он видит, как зрачки расширяются, почти полностью скрывая нежный оттенок неба. Он чувствует, что дыхание становится прерывистым, и понимает, что больше не может оттягивать. Его руки тянутся к лицу художника, пальцы касаются щёк, и он ведёт ими вниз, ощущая тепло кожи, он чувствует, как Натаниэль замирает под его прикосновением, как его тело слегка подрагивает, будто он натянутая струна.  Терпеть больше нет сил и желания, Аньсель наклоняется вперёд, наконец соединяя губы. Первый поцелуй медленный, осторожный, словно оба боятся, что это мгновение просыпется сквозь пальцы подобно песку. Но потом что-то внутри ломается, и поцелуй становится глубже, жарче, требовательнее. Натаниэль жмётся ближе, желая растворится в парне, и Маркиз понимает, что не может остановиться, руки скользят по спине художника, ощущая каждый изгиб под тонкой рубашкой.  — Марк, — едва слышный шёпот, словно голос переполнен невыразимыми чувствами. — Не говори, — губы снова сливаются в поцелуе. Каждый вдох даётся с трудом, сердце колотится как сумасшедшее, отбивая дикий ритм в ушах. Кажется, что в эти поцелуи вложено всё: невысказанные чувства, страхи, надежды и нежность, которая так долго таилась в глубине души. В этот раз первым отстраняется Натаниэль, щёки которого горят целой палитрой красного, он вновь прячет взгляд, боясь увидеть в партнёре осуждение или насмешку.  Марк теряется, сначала поднимая руку, но всё же не решаясь дотронуться до лица парня.  — Прости, — шепчет он, — я не должен был. Натаниэль отрицательно мотает головой, не соглашаясь, но говорить не начинает, слишком тяжело собрать мысли воедино. Он молча поднимает голову, заглядывая в яркую зелень. В этот взгляд вложено больше, чем можно выразить словами.  — Не извиняйся, — всё же решается парень, — Ты знаешь сам, я тоже этого хотел.., — голос тихий, если не слушать, можно не услышать, — И сейчас хочу!  Аньсель облегченно выдыхает, его плечи немного расслабляются. Он видит в голубых глазах робкую надежду, страх и желание. Этот взгляд опьяняет сильнее любого алкоголя. Писатель протягивает руку и осторожно касается щеки, невесомо проводя большим пальцем по нежной коже. — Тогда.., можно? — спрашивает он, почти не дыша. Натаниэль вновь молчит, лишь слегка прикрывает глаза и подаётся вперёд, подобно цветку, тянущимуся к солнцу. Этого молчаливого намёка хватает, Марк наклоняется медленно, давая возможность отстраниться. Но это парням ни к чему, их губы встречаются в нежном, трепетном поцелуе.  Третий поцелуй – уже не просто страсть, это своего рода тихое, но глубокое признание, робкое прикосновение двух душ. Мгновение сейчас - момент, в котором время замирает, кажется что вся вселенная сосредоточена «здесь и сейчас», когда два сердца бьются в унисон, и каждое из них чувствует, что нашло свою половинку. Поцелуй длится не больше минуты, но кажется вечностью. Когда парни отрываются друг от друга, в воздухе висит напряжение, сотканное из смущения и желания. Куртцберг снова опускает взгляд, пряча разрумянившиеся щёки. Марк поднимает его подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть в глаза. Художник делает глубокий вдох, наполняя лёгкие свежим воздухом, полным аромата краски, и поднимает глаза. В них не отражается страх, только тень неуверенности бросает отблеск. Он подаётся вперёд и прижимается к парню, утыкаясь лицом в ключицу. Чувствуя тепло тела и запах кожи, Нат думает, что обязательно изобразит Марка на холсте. Обязательно окутанного мятой, дождём и чем-то красным.  — Знаешь, — шёпот тонет в биение сердца, растекаясь от шеи по всему телу, — Я ведь правда тебя люблю. Сколько бы я не пытался начинать отношения, всё было не то. Мне всегда чего-то не хватало. — Аньсель смеётся и не может сдержать шутку, пришедшую на ум. — Большого, крепкого... — Натаниэль снова начинает краснеть, вжимаясь сильнее. — Плеча, конечно. Но ход твоих мыслей мне нравится.  Смех становится громче, наполняя мастерскую, отзываясь гулким эхом, словно поддакивая веселью. — Ты неисправим, — выдыхает Натаниэль в шею, слегка прикусывая её, оставляя на коже лёгкое покраснение.  Маркиз откидывает голову назад, позволяя дыханию опалить кожу сильнее. Его тело реагирует сразу: мурашки бегут вдоль позвоночника, а в животе возникает тянущее чувство, которое он давно не испытывал так ярко. Смех становится тише, переходя в тихое мурлыканье. — И ты меня любишь именно таким, — шепчет в ответ, переплетая пальцы с его, немного покрытыми краской. — Люблю, — соглашается художник, ведя языком по месту укуса. Натаниэль замирает, наслаждаясь моментом. Губы невесомо касаются шеи, оставляя за собой дорожку тепла и покалывания. Он чувствует, как чужая кожа вздрагивает под его прикосновениями, как учащается дыхание. Ему нравится это, ощущение контроля, иллюзия подчинения.  Он вновь отстраняется, заглядывая в глаза напротив. В них плещется страсть, желание, и еще что-то, что художник не может сразу определить. Возможно это усмешка? Куртцберг не знает, но это чувство заставляет сердце биться чаще. — Ты же понимаешь, что играешь с огнем, Нат, — шепчет парень, получая в ответ улыбку и чуть опущенные, заискивающие глаза, — И тебе это нравится. — взгляд глаза в глаза, близко настолько, что фон размывается, — А если я сделаю так... Аньсель резко поворачивает парня спиной к себе, подаваясь бёдрами навстречу. Руки скользят по телу, почти сразу находя ширинку комбинезона.  Натаниэль запрокидывает голову, позволяя делать с собой всё, что пожелает парень. Он не сопротивляется, когда руки творят что пожелает их обладатель, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым намеком на близость. Тяжелое дыхание заполняет комнату, невидимой пеленой обволакивая каждый угол. Звук расстёгиваемой молнии отзывается эхом в ушах, предвещая нечто неизбежное. Мир вновь перестаёт существовать, замедляя течение времени вокруг. В мастерской нарастает атмосфера напряжения и предвкушения каждого движения.  Запал писателя не угасает, хотя пальцы его дрожат, когда он стягивает комбинезон почти до колен парня и освобождает его плоть из плена ткани. Член в ладони пульсирует, опаляя пальцы. При первых ласках, пока руки совсем медленно, с осторожностью водят то вверх, то вниз, обнажая розовую головку, Натаниэль вздрагивает всем телом, отзываясь на каждое движение. Стоны, совсем тихие, вырываются изо рта, разбивая тишину вокруг.  Марк целует в шею, слегка царапая её зубами, чувствуя, как на него реагируют. Собственное тело откликается с не меньшим желанием, но он старается не подавать виду, вжимаясь стояком, всё ещё скрытым за джинсами, к оголённым ягодицам. Он знает, что этот момент будет завпечатлён в памяти обоих навсегда, поэтому нужно делать всё с максимальным удовольствием. Аньсель хочет, чтобы сейчас губы вновь встретились в жадном поцелуе, и без слов управляет Натом, поворачивая к себе лицом.  Натаниэль тут же подаётся вперёд, не раздумывая ни на секунду. Губы Марка мягкие, податливые, они созданы, чтобы их целовали. В этом поцелуе нет ни страха, ни сомнений, только чистое, незамутненное желание. Языки сплетаются в танце, исследуя каждый уголок, каждый изгиб. Маркиз стонет, пуская язык глубже.  Руки находят эрегированный член, продолжая ласкать его, не разрывая поцелуй. В голове зарождается идея, хочется не только знать запах парня, но и его вкус. Марк медленно опускается на колени, переставая его целовать. Натаниэль откидывает голову назад, его глаза закрыты, на лице блаженство удовольствия. Дыхание сбивается, волна жара захлестывает изнутри. Аньсель знает, что еще немного, и он потеряет контроль, утонет в этой пучине страсти. Собрав остатки воли в кулак, он поднимается смотря в потемневшие, почти синие глаза. В них бушует пожар, по силе соизмеримый с огнём в сердце Марка. Без слов парни понимают друг друга. Натаниэля берут за руку и ведут к ближайшему столу, заваленному красками и кистями, где он сам сметает всё на пол, освобождая место для них двоих. Марк нежно укладывает его на стол, заваленный остатками творческого хаоса. Холод дерева приятно обжигает кожу, пробуждая новые ощущения. Он смотрит снизу вверх, видя лишь силуэт любимого человека, подсвеченный солнцем за окном. В глазах плещется обожание, смешанное с нетерпением. Аньсель наклоняется, целуя каждый сантиметр его тела. От шеи до живота, оставляя за собой дорожку мурашек. Натаниэль стонет, судорожно сжимая край стола, пытаясь удержаться на грани безумия. Каждое прикосновение – взрыв, каждая ласка – новое откровение. В комнате стоит шум прерывистого дыхания и приглушенные стоны.  Всё вокруг теряет смысл, когда Марк поднимает взгляд, встречаясь им с синими глазами, наполненными мольбой о продолжении. Он понимает без слов, ухмыляется и ведёт дорожку поцелуев ниже. Натаниэль чувствует, как его мир сужается до прикосновений, влажных губ и горячего дыхания. Он отпускает стол, хватаясь за отросшие волосы цвета кобальта, слегка оттягивая их, пытаясь вернуть хоть немного контроля над ситуацией, но он давно потерян, развеян по комнате вместе с запахом возбуждения и страсти. Аньсель нежно прикусывает кожу на животе, заставляя парня выгнуться дугой. Он проводит рукой по бедру, медленно, дразняще, приближаясь к самому сокровенному. Нат задыхается, а его тело горит, требуя большего. Он шепчет имя возлюбленного, как молитву, как просьбу о спасении. Марк поднимается, смотря сверху вниз, в его глазах – бушующий ураган, готовый сжечь всё на своём пути. Он улыбается, видя, как художник полностью теряет волю и отдаётся ему. Куртцберг хочет быть с ним одним целым, раствориться в нём, потеряться в этом безумии, поэтому тянет парня ближе к себе, чувствуя тепло такого чужого родного тела.  — Натти, чтобы я сейчас не начал делать, прошу, — голос хриплый, низкий, пропитанный страстью, — не останавливай меня. Только если будет неприятно. А так, молчи, пожалуйста, и получай удовольствие.  В ответ лишь судорожный кивок, от которого дыхание Марка становится глубже и тяжелее, а глаза вмиг темнеют, непроницаемо смотря на партнёра. Он наклоняется вперёд, губы едва косаются кожи Натаниэля, и тот вздрагивает.  — Марк... — голос дрожит, подобно упавшему с дерева листу.  Аньсель не ждёт продолжения фразы, аккуратно скользя губами вниз, он насаживает сам себя на член, истекающий смазкой. Нейт вновь цепляется пальцами в край стола настолько сильно, что костяшки на пальцах белеют. Его тело напряжено и кажется, что вся кровь прилила в одно место. Писатель не торопится, двигается медленно, наслаждаясь моментом, ловя каждый вздох и стон, вырывающийся из груди. Чувствуя, как вздрагивает тело парня, он усмехается в его кожу, медленно продолжая двигаться, вытягивая каждый момент удовольствия, наблюдая за реакцией художника, в глазах которого плещется смесь страха и желания, и это только разжигает пламя внутри Марка. Он чувствует себя всесильным, способным контролировать каждое движение, каждый вздох своего партнера. — Тебе хорошо, Натти? — шепчет он, останавливаясь на мгновение. В ответ снова лишь кивок и сдавленный стон. Этого достаточно. Движения возобновляются, Марк причмокивает,  опускаяясь всё ниже, пока Куртцберг не начинает громко стонать. Чувствуя, как его собственное тело напрягается, Маркиз добавляет себе в помощники руки, оглаживая основание члена и налившиеся эякулятом яйца. Язык ловко скользит по головке, ловя каждую прозрачную капельку. Освободив стол от мёртвой хватки, руки Натаниэля начинают блуждать по плечам, то нежно поглаживая, то сжимая в страстном порыве. Стоны становятся громче и откровеннее. И когда кажется, что до пиковой точки наслаждение остаётся несколько движений, Марк резко прекращает все манипуляции, тёмной зеленью смотря снизу вверх.  — Я очень надеюсь, что в твоей чёртовой сумке художеств случайно завалялась смазка и пара контрацептивов... — не своим голосом выдыхает он, — Ты даже представить не можешь, насколько я хочу тебя. Если против, скажи.  — Я тоже хочу. — раздаётся в ответ, — И, прикинь, именно сегодня есть и смазка, и презики, и даже влажные полотенца... — Я прям джекпот словил. — губы расплываются в усмешке, когда их обладатель удаляется к небрежно кинутой на пол сумке. — С чего это интересно?  — Я знал, что ты придёшь. — кивок в сторону новой акварели, которая и стала началом всего.  Марк понимающе улыбается, быстро находя нужный тюбик и квадратный коробок, наполненный лентой разноцветных резинок.  — Есть предпочтения по цвету? — задумчивость в голосе колоссальная, а глаза разбегаются от цветовой какафонии.  — Что насчёт голубого? — теперь уже ухмыляется Натаниэль. — Прям как мы... — отрывая голубой квадратик смеётся парень.  Вернувшись к столу, Маркиз вжимает парня в стол, смешивая дыхание, он впивается в губы. Не в силах устоять, он кусает нижнюю, оттягивая за собой.  — Ты сводишь меня с ума, Натти. — голос низкий, от него кожа покрывается мурашками.  В ответ стон, когда чужие зубы с новой силой принимаются за губы. Натаниэль чувствует, как его руки невольно тянутся к чужим волосам, сжимая их, тело его горит от желания. Марк умело использует его слабости, играет языком и дразнит, рукой скользя по обнажённому телу. Бутылёк смазки, всё ещё находившийся в руке, издаёт характерный звук, нарушая интимность момента. Яркий аромат вишни наполняет комнату.  — Марк, — выдыхает парень, — я иногда растягиваю себя, просто во время дрочки, — румянец  проступает на щеках, — поэтому не бойся, мне эти ощущения не новы. Больно точно не будет! — успокаивает он обоих.  Кивнув, Аньсель растирает смазку по двум пальцам, медленно начиная массировать сжатое колечко мышц. Натаниэль вздрагивает от первого прикосновения, но быстро расслабляется, доверяя партнёру. Дыхание выравнивается, становясь более ровным, а в глазах появляется похотливый блеск. Он чувствует, как пальцы проникают внутрь, растягивая и лаская. Лёгкий стон срывается с губ. Постепенно давление увеличивается, а пальцы продвигаются глубже. Марк чувствует, как тело Ната расслабляется, принимая его.  Страстный взгляд, пленяющий уверенностью, и невесомые прикосновения к кожи, словно перо птицы, погружают Куртцберга в мир чувств. Стены мастерской словно дышат в такт его стонам и вздохам, создавая атмосферу, полную возбуждения и тайны. В этой особенной обстановке, наполненной волнующими ощущениями, нежный и в то же время настойчивый поцелуй, скользящий по шее, оставляет за собой следы страсти в виде чётких и глубоких засосов. Каждый момент наполнен живыми красками страсти и желания, подобно картине оживающей под щедрыми мазками художника. В момент, когда внутри оказывается третий палец, Марк останавливается, давая время привыкнуть. Он шепчет на ухо слова поддержки и поощрения. А Куртцберг, как зачарованный, отдаётся во власть ощущений. Его тело изнывает от желания, каждая клеточка жаждет прикосновений. Он изгибается в руках писателя, позволяя ласкам беспрепятственно исследовать все укромные уголки. Дыхание сбивается, пульс учащается, и мир вокруг сужается до размеров мастерской. Он чувствует, как поглаживания переходят в более уверенные движения. Аньсель, подобно скульптуру, своими руками ваяет новое тело Натаниэля, выпуская наружу истинное «я», освобождая от оков сдержанности, предрассудков и комплексов. Длинные пальцы двигаются с небывалой точностью, находя самые чувствительные точки и заставляя художника таять под ним. Он отдаёт себя целиком и полностью, без остатка, прекрасно понимая, что в этом моменте он обретает истинное освобождение. Каждое прикосновение и шёпот на ухо, стирает грань между реальностью и фантазией. Нат погружается в пучину наслаждения, в которой нет места сомнениям, в ней только он, Марк и их общее, неутолимое желание, с каждой секундой становящееся всё сильнее.  — Марк, — срывается в стоне голос, — выеби меня уже, хватит мучать...  Ухмылка вновь вырисовывается на лице Аньселя, когда он одним плавным движением входит до конца. Нейт выгибается в спине, издавая громкий стон. Он задыхается, чувствуя, как парень начинает двигаться внутри него. Обхватив талию ногами, он тянет парня ещё ближе, желая чувствовать ещё глубже. Тела сливаются в едином ритме, каждый толчок, каждый стон, каждое прикосновение наполнены любовью и нежностью. Парни теряются во времени, забывая обо всём на свете, кроме друг друга. Касания плавные, волнами удовольствия разносятся по всему телу. Марк чувствует, что его накрывает с головой и ускоряет темп, ритмичными фрикциями вбиваясь в парня под собой. Наклонившись, он целует его в шею, ощущая солёный привкус пота на коже. От быстрых толчков мир взрывается яркими красками, голос срывается на крик. Натаниэль закусывает губу, в попытке сдержать неконтролируемые стоны, но это не помогает. Его руки цепляются за плечи, царапая кожу в экстазе. Каждый толчок отдаётся дрожью по телу, лишая разума и воли. Он чувствует, как его накрывает.  Марк оставляет влажные поцелуи на шее, кусает ключницы, вызывая новый взрыв стонов. Он чувствует, как тело художника становится всё более чувствительным, реагируя на каждое прикосновение. Взгляд затуманен, дыхание сбито. Остаётся только ощущение безумного восторга, всепоглощающего желания и полного растворения друг в друге. Холсты вокруг кружатся, как и вся комната, звуки приглушены. Оба чувствуют, как приближается кульминация, как напряжение нарастает до предела. Маркиз издает глухой стон, движения становятся более яростными и требовательными. Натаниэль задыхается в стонах, выгибаясь в неистовом порыве. Взрыв.  Ослепительный. Ошеломляющий.  Мир перестает существовать, остаются только они, два тела, слившихся в едином порыве страсти. Дыхание прерывистое, мышцы дрожат. Медленно, но верно возвращается ощущение реальности. — Нат, ты.., я люблю тебя! — дыхание наконец выравнивается, и Марк заглядывает в голубые глаза. Лежа на столе, абсолютно обессиленный Натаниэль понимает, что необычная акварель перевернула всю его жизнь и больше она прежней не будет.  — Ты не представляешь, как мне это важно. — улыбка приподнимает щёки, покрытые веснушками. — Я тоже тебя люблю. Марк совсем близко к парню, чувствует, как сердце бьётся в унисон с собственным. Он знает, что этот момент изменит всё. Они оба знают, что это только начало.