In the dark

      Отделение полиции гудело как растревоженный улей. Чуя стоял у окна в коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу, и пытался унять дрожь в руках. Адреналин после ночной погони всё ещё гулял по венам, хотя прошло уже больше трёх часов. Он сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Помогало слабо.       Форма до сих пор была сыроватой кое-где, от чего пришлось сушить её прямо в дежурке, пристроив на батарею. Чуя покосился на рукав: на ткани темнело пятно. То ли грязь с набережной, то ли кровь Дазая, когда тот откашливал воду. Надо будет отстирать. Если вообще получится.       — Накахара-кун, — голос резанул по нервам острее скальпеля. Чуя тут же вздрогнул, а затем незамедлительно повернул голову в сторону голоса.       Куникида стоял в проёме своего кабинета. Строгий костюм, идеально выглаженная рубашка, аккуратная укладка на волосах, что слегка поблёскивала от лака, очки в тонкой оправе… а ещё этот взгляд. Мужчина смотрел на Чую так, будто вот-вот задушит его на месте.       — Зайди.       Чуя шагнул в кабинет и дверь за ним закрылась с тихим, но неотвратимым щелчком.       Доппо Куникида был его куратором на этой летней практике. Формально он был старшим инспектором, которому поручили «натаскать молодняк». Это единственный человек в отделе, чьё мнение Чуя хоть немного уважал, в частности из-за чёткости заданий, касаемых практики, которые он ему давал, пока все остальные одногруппники Чуи сидели либо в архиве, либо мыли полы в камерах временного содержания.       Мужчина не стал садиться. Он стоял у стола, скрестив руки на груди, и молча разглядывал Чую. Секунда. Две. Пять. Чуя выдержал бы и минуту, но внутри уже всё кипело от напряжённой атмосферы.       — Я только что получил рапорт из больницы, — наконец произнёс Куникида. Голос спокойный, почти участливый и это было хуже любого крика. — Тот парень, Дазай Осаму. Его документы были найдены в карманах джинсов, как и остальные личные вещи. Доставлен с признаками утопления, переохлаждения, множественные ссадины. В неотложке сказали, что вызвал машину скорой помощи именно ты.       Чуя промолчал. Отрицать что-то уже было бесполезно.       — Я жду объяснений. — Куникида снял очки и принялся медленно протирать их специальной салфеткой. Жест, который Чуя уже выучил: куратор даёт время собраться с мыслями, но не для того, чтобы соврать, а чтобы сформулировать правду максимально точно.       — Он упал в воду, ну, я прыгнул за ним. Оказал первую помощь и вызвал медиков.       — Это я уже прочитал в твоём рапорте. Там ещё написано: «Задержанный оказал сопротивление, попытался скрыться, в ходе преследования упал в воду». И ни слова о том, почему ты, мать твою, офицер полиции, вместо того чтобы слушать старших, побежал за каким-то торчком и сам чуть не подверг себя опасности. А если бы ты не справился с течением воды и вас обоих унесло куда-то? Я несу за тебя ответственность и не могу допустить того, чтобы ты погиб, не окончив даже академию.       Куникида говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание Чуи, как пуля в мишень на стрельбище. Чуя стоял, опустив голову, и слушал. Что ему ещё оставалось?       — Ты хоть понимаешь, что могло произойти? — Куникида надел очки обратно и теперь смотрел на Чую в упор. — Этот парень мог быть кем угодно. Наркоман, беглый преступник, психопат с ножом за пазухой. А ты прыгнул за ним в тёмную воду, не зная ни глубины, ни течения, ни того, что у него в карманах.       — У него ничего не было, — буркнул Чуя. — Я проверил, пока тащил к берегу.       — О, великолепно!— мужчина всплеснул руками. — Значит, ты ещё и обыск проводил посреди реки, вместо того чтобы просто держать его голову над водой. Похвальная многозадачность.       Сарказм Куникиды Чуя выносил тяжелее всего, ведь в его сарказме всегда была правда. А правда заключалась в том, что он действительно не думал о последтвиях. Просто увидел, как этот долговязый идиот исчезает под водой и прыгнул следом, без какого-либо плана, без страховки, без единой мысли о собственной безопасности.       — Я не мог его бросить, — тихо сказал Чуя, виновато опустив взгляд в пол.       Куникида замолчал. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и далёкими голосами других сотрудников из коридора.       — Знаю, — неожиданно мягко ответил куратор. Он сел в кресло и жестом указал Чуе на стул напротив. — Садись.       Чуя сел. Колени всё ещё слегка дрожали то ли всё ещё бушевавшего адреналина в крови после пережитого, то ли от недосыпа, то ли от страха перед тем, что его выгонят из отдела.       — Я читал твоё личное дело, Накахара-кун. — Куникида открыл верхнюю папку в стопке на столе. — До академии ты занимался дзюдо, причём серьезно. Даже был кандидатом в молодёжную сборную.       — И что дальше? — Чуя напрягся. Он не любил, когда копались в его прошлом, особенно, если дело касалось школьных лет. Ему хотелось наоборот забыть то, чем он вообще занимался там, пока не взялся за ум.       — А дальше вот что, — куратор перелистнул несколько страниц и ткнул пальцем в один из абзацев. — Характеристика от твоего бывшего тренера. Цитирую: «Талантливый, упорный, но вспыльчивый. Бросается на помощь товарищам, даже когда его об этом не просят. Иногда в ущерб собственной безопасности и стратегии команды. Если видит, что кто-то попал в беду — отключает голову и включает сердце. Работаем над этим».       Он поднял взгляд поверх очков.       — Понимаешь, к чему я клоню?       Чуя молчал, чувствуя, как защипало в затылке. Он помнил те слова. Тренер говорил их лично, глядя в глаза, после того как Чуя схлопотал дисквалификацию за то, что ввязался в драку с командой соперников: те приставали к их новенькой, мелкой девчонке, которая даже не просила защиты у Чуи, но он все равно полез заступаться.       — Для тебя тогда это были просто слова старого ворчуна, который не понимал, что нельзя проходить мимо несправедливости, — продолжил Куникида. — А теперь это характеристика, которая объясняет, почему офицер полиции прыгает в реку за человеком, который пять минут назад на него напал.       Куникида захлопнул папку и откинулся на спинку кресла.       — Ты не просчитываешь риски, Накахара-кун. Ты видишь того, кто находится в беде, и твоё тело двигается быстрее головы. В дзюдо, может, это и простительно. В спасательных операциях, возможно, тоже, иногда инстинкты важнее инструкций. Но в этом случае ты был не прав.       Чуя сжал челюсть, стараясь сдержать свой язык от очередного высказывания. Если даст волю эмоциям, то одним выговором точно не отделается.       — Повторюсь, что он мог быть кем угодно: наркоман, психопат, беглый убийца. А ты нырнул за ним в тёмную воду, не зная, выплывете ли вы оба. И знаешь, что самое страшное?       — Что? — выдавил Чуя.       — Ты бы сделал это снова. Потому что не умеешь иначе и это делает тебя хорошим человеком, Накахара-кун, но плохим полицейским. Потому что хороший полицейский должен уметь выбирать, кого спасать, а кого оставить тонуть, если это спасёт больше жизней потом. За всю твою практику в полиции будут тонуть многие и ты не сможешь спасти всех. Если будешь бросаться на каждого, кто покажется тебе утопающим, ты утонешь сам и утопишь тех, кто от тебя зависит. Учись выбирать, иначе твой синдром спасателя однажды станет причиной смерти невиновных.       Долгое молчание повисло между ними. Тяжёлое и невероятно давящее на чувство вины. Чуя лишь шмыгнул носом, молча признав свою вину в данном случае. Куникида уловил этот жест и тяжело вздохнул, осознав, что тоже перегнул палку, отчитав хоть и безрассудного, но всё же ещё неопытного курсанта.       — Ладно, речь уже не об этом. По поводу того парня в больнице. Ты знаешь, кто он? Вероятно, читал его досье.       — Студент. Третий курс строительного факультета. Без судимостей. Прописан в престижном районе, но живёт отдельно от родителей, — Чуя перечислил это на автомате. Эта информация, которую выудил из документов, пока ждал оформления Дазая в приёмном покое.       — А ещё он регулярно появляется на нелегальных гонках, — добавил Куникида. — Мы проверили его по ориентировкам за последние полгода. Он засветился на пяти разных сходках. Ни разу как участник, всегда как зритель. Но знаешь, что странно?       Чуя покачал головой, отрицая все последующие версии, которые можно придумать в данном случае.       — Нет, я знаю, что он не пьёт, не курит и не принимает наркотики, по крайней мере, никаких нарушений по этим статьям не было. Также он не участвует в драках. Но парень просто стоит в стороне и наблюдает за происхожящим,— Куникида откинулся на спинку кресла. — Понимаешь, к чему я клоню?       — Он что-то ищет, — медленно проговорил Чуя. — Адреналин. Острые ощущения. Или…       — Или компанию, — закончил куратор. — Такие одиночки, как он, лакомая цель для вербовщиков. Особенно если вербовщик умеет говорить о высоком.       Чуя вспомнил глаза Дазая: пустые, в какой-то степени даже мёртвые и без единой искры интереса к происходящему. Такие глаза бывают у людей, которые привыкли наблюдать, ожидать чего-то зрелищного, но не находить этого.       — Вы хотите дать мне какое-то задание, связанное с ним? — спросил Чуя. — Иначе я не понимаю зачем мне эта информация.       — Можно сказать и так. Я даю тебе это задание, потому что ты уже влез в это дерьмо по уши. И потому что у меня нет другого выбора, — Куникида потянулся к папке, лежащей с краю стола, и протянул её Чуе. — Вот, ознакомься.       Чуя открыл папку. В ней лежало несколько дел и много фотографий с мест происшествий. На одной из них видно освещённое жёлтыми лампами тело на асфальте, прикрытое белой простынёй. На другой же было чётко видно всё, что осталось от несчастного мотоциклиста: размозжённый череп, сломанные кости по всему телу и торчащий хребет из-под порванной экипировочной куртки. Удар был сильным и, несомненно, моментально убил жертву. Глаза закрыты, на лбу…       — Что это? — Чуя всмотрелся внимательнее. На лбу жертвы был вырезан крест. Не травма и не татуировка. А именно аккуратно вырезанные линии. Крест не был относительно свежей ссадиной или порезом. Кажется, что ему было не менее недели.       — Третья жертва за два месяца, — Куникида подался вперёд. — Мотоциклист. Двадцать три года. Найден на пригородной трассе три дня назад. Сбит машиной намеренно. Водитель не остановился. А потом, судя по следам тормозного пути, вернулся обратно, чтобы проверить труп.       Чуя смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость.       — Есть свидетели?       — Один. Дальнобойщик, остановился на заправке у трассы, видел всё издалека. Говорит, красный спорткар, тонировка в ноль, номера не разобрать. Водитель в шлеме вышел из машины, постоял над телом минуту и уехал.       Чуя перевернул страницу и наткнулся на фотографии других тел. Все с одинаковыми крестами на лбу и все молодые, не старше двадцати пяти. Все так или иначе связанные с миром нелегальных гонок.       — Мы держим эту информацию в строжайшем секрете, — сказал Куникида. — Пресса не знает о крестах. Знают только следователи, патологоанатомы и теперь ты.       — Почему я?       — Потому что ты единственный, кто вышел на кого-то, кто может знать этого убийцу в лицо.       Чуя поднял голову.       — Дазай?       — Именно, — Куникида кивнул. — Мы проверили списки участников и зрителей всех гонок за последние полгода. Он единственный, кто присутствовал на каждой гонке, где позже появлялся этот красный спорткар. Не пропустил ни одной. Случайность? Возможно. А возможно, он что-то знает. Или кого-то ищет так же, как и мы.       Чуя закрыл папку и посмотрел куратору в глаза.       — Я поговорю с ним.       — Поговоришь, — Куникида встал и подошёл к окну, за которым уже начинал сереть рассвет. — Но не сегодня. Врачи сказали, он в сознании, но слаб. Завтра утром поедешь в больницу и будешь очень аккуратно его расспрашивать. Без давления. И без угроз. Ты ему спас жизнь и это даёт тебе кредит доверия. Не просри его.       — А если он откажется говорить? — Спросил Чуя, его взгляд проследил за движениями куратора.       — Тогда мы продолжим искать другие пути, — Куникида обернулся. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Потому что каждый день, пока мы ищем, этот ублюдок может убить снова.       Он подошёл к Чуе вплотную и положил руку ему на плечо. Жест был неожиданным, Куникида вообще редко позволял себе физический контакт.       — И ещё, Накахара-кун. Будь осторожен. Если этот Красный действительно тот, кем мы его считаем, он не любит, когда кто-то интересуется его делами. А сейчас единственный человек, который может на него вывести, лежит в больничной палате без охраны. Чуя почувствовал, как холодок пробежал по спине.       — Вы думаете, он может…       — Я думаю, что мы имеем дело с фанатиком, который уже убил четырёх человек. И если он узнает, что у нас есть свидетель, который мог видеть его лицо, он не будет сидеть сложа руки.       Чуя рванул к двери. Если это так, то оставлять одного этого самоубийцу нельзя.       — Стой. Ты куда? — Крикнул Куникида, моментально остановив своего подопечного студента, который почти перешагнул порог кабинета.       — В больницу.       — Сейчас три часа ночи. В палате дежурит полицейский, я распорядился сразу, как узнал, что этот парень может быть связан с делом. С ним ничего не случится до утра. Чуя замер у двери, сжимая ручку.       — А ты пока поспи, — Куникида вернулся за стол. — Завтра у тебя будет тяжёлый день. И возможно, не один.       Чуя хотел возразить, но понял, что куратор прав. Он еле держался на ногах. Если он сейчас поедет в больницу, то просто рухнет в коридоре и будет бесполезен.       — Я позвоню, если что-то изменится, — добавил Куникида, уже углубляясь в бумаги. — Иди.       Чуя вышел из кабинета и медленно побрёл в дежурку, где на продавленном диване его ждал хотя бы час-другой отдыха.       Но сон не шёл. Перед глазами стояли фотографии из папки — молодые лица с вырезанными крестами… и пустые глаза Дазая, которые смотрели на него, будто спрашивая: «А ты тоже ищешь смерть или просто пришёл посмотреть?»       Но спустя время усталость взяла своё, заставив мозг Чуи на время отключиться от размышлений о будущем разговоре с этим странным молодым человеком, которого связала с ним судьба.

***

      Сознание возвращалось медленно, будто выныривая из очень глубокой и темной воды, той самой, что ещë какое-то время назад сомкнулась над головой, заливаясь в легкие ледяной горечью. Дазай лежал неподвижно, с закрытыми глазами, но уже знал: он не дома. Воздух был другой. Более стерильный, безвкусный, с едва уловимым химическим привкусом, от которого на языке появлялась противная металлическая нотка. А ещё характерные звуки: писк приборов, измеряющие жизненные показатели, гул вентиляции, а где-то далеко был слышен приглушенный женский голос, девушка активно разговаривала с кем-то по телефону, возможно, что это дежурный фельдшер. Это была больница. Определенно она.       Дазай попробовал открыть глаза и понял, что это требует несоразмерно много усилий. Веки будто были налиты свинцом и пришлось моргнуть несколько раз, прежде чем изображение перестало плыть. Вокруг темнота, такая густая и плотная, что разглядеть всё вокруг было затруднительно. Лишь узкая полоса света из коридора пробивалась из-под двери и ложилась на пол бледным прямоугольником. Монитор рядом с кроватью рисовал зеленые цифры, прыгающие в такт сердцебиению Дазая. Затем тумбочка, стена, стул в углу… всё угадывалось скорее по очертаниям, чем виделось на самом деле. Значит, что он проснулся посреди ночи? И сколько же он спал?       Тело ощущалось странно, будто не совсем своё. Где-то глубоко внутри ещё плескался холод, хотя кожа была горячей и влажной от пота. Мышцы казались ватными, расслабленными до состояния полной беспомощности и эта расслабленность была чужеродной, наведённой извне. Капельница. Он почувствовал тонкую иглу под пластырем в сгибе локтя, инородное тело, впускающее в вену что-то тягучее, тяжёлое, растекающееся по крови свинцом.       Седативное? Конечно оно. Чтобы не дёргался, не психовал и не пытался сбежать. Чтобы лежал тихо, как хороший мальчик, и давал врачам делать свою работу.       Дазай ненавидел это чувство. Ненавидел потерю контроля над собственным телом, когда мысли еще работают, пусть медленно, пусть вязко, как патока, а мышцы не слушаются, требуя для каждого движения нечеловеческого усилия. Он пошевелил пальцами свободной руки. Получилось. Пальцы сжались в кулак, пусть медленно и с напряжением, но сжались. Уже хоть что-то. Но вдруг уши уловили странный шорох.       Дазай замер. Звук донёсся из угла палаты, оттуда, где стоял стул, похожий на лёгкое движение ткани, за ним последовал тихий скрип, а затем сдержанный выдох. Кто-то сидел в темноте. Сердце застучало чаще, от чего монитор отозвался учащенным писком и Дазай мысленно обругал себя за эту реакцию.       — Долго ты собираешься притворяться спящим? — раздался голос из темноты с лёгкой сонной хрипотцой, но его тембр Дазаю уже был знаком. — Я не притворяюсь, — ответил Дазай. Его собственный голос прозвучал сипло после суток неиспользования. — Я пытаюсь понять, где нахожусь и почему не могу пошевелиться.       — Ты в больнице, — фигура в углу шевельнулась, а затем ленивым шагом подошла к краю кровати. — А не можешь пошевелиться, потому что тебе вкатили лошадиную дозу успокоительного. Ну, чтобы ты не дëргался и не сбежал, пока врачи решают, что с тобой делать.       Чуя… Дазай наконец вспомнил имя его мучителя и в то же время спасителя, выхватив его из обрывков памяти. Теперь его силуэт чëтко проступил в полосе света из коридора. Он был без формы, в обычной футболке и джинсах и с пистолетом на ремне, пристëгнутым так буднично, будто это часть гардероба. Волосы Чуи взлохмачены, а само выражение лица указывало на то, что тот не спал около суток.       — А ты чего здесь? — Дазай прищурился, разглядывая его. — Играешь в ночного сторожа?       — Вроде того, — странно сухо ответил Чуя, рухнув на стул, который стоял у изголовья больничной койки, и теперь они оказались лицом к лицу. Вернее, Дазай лежал, а Чуя сидел, нависая сверху и это расположение бесило, но спорить с ватным телом было бесполезно. — Куратор приставил. Сказал, раз я тебя вытащил, мне за тебя и отвечать. Вдруг ты сбежишь или ещё хуже того, устроишь тут балаган.       — Куратор? — Дазай поморщился, пытаясь сглотнуть. В горле пересохло, а язык ощущался во рту неприятной. — У тебя есть куратор? Так ты реально стажер?       — Курсант на испытательном сроке, — поправил Чуя, и в голосе звякнуло раздражение. — Почти закончил академию, сейчас прохожу практику в отделе. Права у меня такие же, как у любого офицера полиции, так что можешь не обольщаться.       — Я и не обольщаюсь, — Дазай попытался усмехнуться, но вышла скорее гримаса. — Я вообще сейчас не в том положении, чтобы обольщаться. Лежу, как овощ, под капельницей.       — Воды? — спросил Чуя неожиданно.       — Что?       — Воды, говорю, дать? — он кивнул в сторону тумбочки, где стоял графин. — У тебя голос как у деда с раком гортани. Противно слушать.       Дазай моргнул, не ожидая такой заботы, но отказываться не стал. Смочить горло водой ему явно не мешало. Он прохрипел одобрительное «угу», ожидая своё жидкое спасение от пустыни во рту.       Чуя поднялся со стула. Движение вышло быстрым, почти кошачьим, несмотря на явную усталость, читавшуюся в каждом его жесте. Он пересёк разделявшее их пространство за два шага, оказавшись у тумбочки, и Дазай мог наблюдать за ним только боковым зрением, не в силах даже голову повернуть как следует. Шея просто отказывалась подчиняться командам, будто ее накачали бетоном.       Звук льющейся воды показался оглушительно громким в тишине палаты. Тонкая прозрачная струя ударялась о дно пластикового стакана, и каждый всплеск отдавался где-то в затылке пульсирующей болью. Чуя обернулся, протягивая стакан, и в тусклом свете из коридора вода казалась почти черной, густой, как ртуть.       Дазай протянул свободную руку, в которую не была воткнута капельница, и в этот момент с ужасающей ясностью осознал, насколько глубоко седативное въелось в его мышцы и нервные окончания. Рука двигалась будто сквозь толщу воды, медленно и неверно, каждый сантиметр траектории давался с колоссальным трудом, а когда пальцы наконец сомкнулись вокруг пластикового стакана, оказалось, что они не чувствуют ни его веса, ни температуры, ни даже самого факта прикосновения — только отстраненное, призрачное знание того, что в руке что-то есть.       Он попытался поднести стакан к губам и едва не выронил его, когда локоть дрогнул, не рассчитав усилия. Вода плеснула через край, обдав подбородок и шею ледяными каплями. Больничная пижама на груди мгновенно промокла, противно прилипая к коже, а стакан продолжал скользить в непослушных пальцах, норовя вырваться и упасть куда-то в темноту, где его уже не найти.       — Черт, — выдохнул Дазай, чувствуя, как беспомощность захлёстывает волной, более унизительной, чем любой провал на гонках или стычка с полицией. Он был совершенно, абсолютно беспомощен, как младенец, как паралитик, как те люди в домах престарелых, за которыми ухаживают сиделки, потому что сами они не могут даже ложку ко рту поднести.       Чуя смотрел на это секунду и в его лице мелькнуло что-то, чему Дазай не мог подобрать названия. Не жалость, нет. Скорее узнавание. Будто он видел такое раньше и знал, как это, когда тело не слушается, а разум мечется внутри черепной коробки, как птица в клетке.       А потом Чуя шагнул ближе, забрал стакан из дрожащих, ничего не удерживающих пальцев, и сделал то, от чего Дазай мысленно провалился сквозь землю. Он присел на край кровати, осторожно, стараясь не задеть капельницу и не потревожить трубки, и придержал голову Дазая за затылок. Ладонь у него была горячей, приятный контраст холодным рукам медиков.       — Пей, — сказал Чуя коротко и поднёс стакан к губам Дазая.       Вода полилась в рот ровно столько, сколько нужно, чтобы можно было глотнуть, не поперхнувшись. Чуя контролировал наклон стакана с ювелирной точностью, будто делал это сотни раз, будто поить беспомощных было его привычной работой. Дазай пил жадно, чувствуя, как живительная влага смывает с языка металлический привкус лекарств, как прохлада растекается по пересохшему горлу, возвращая голосу способность звучать человечески.       Когда стакан опустел, Чуя убрал руку, осторожно опустил голову Дазая обратно на подушку. И даже в этом движении не было ни капли лишней нежности, только сухая, деловитая аккуратность человека, который знает, что с беспомощными обращаются именно так: бережно, но без сюсюканья.       — Спасибо, — сказал Дазай, и голос теперь действительно звучал чище, хотя внутри все ещё плескалось тошнотворное унижение от собственной никчемности.       — Не за что, — Чуя вернулся на стул и теперь между ними снова было расстояние, достаточное, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. — Теперь поговорим.       — Обязательно это нужно делать сейчас? — Дазай закрыл глаза, снова прикинувшись больным. — Может, дашь мне еще поспать? Сутки без сознания… это, знаешь ли, утомляет.       — Знаю, — голос Чуи звучал спокойно, но непреклонно. — Поэтому разговор будет коротким. Начнём с малого. Что ты делал на гонках?       Дазай тут открыл глаза и уставился в потолок. Стоило ожидать, что этот коротышка придёт сюда дежурить не просто по просьбе своего начальника или кто там вообще у него был. Это был целый план по его вербовке в какое-то дело, связанное с гонками.       — Просто смотрел, — ответил он. — В основном я делал ставки, но чаще проигрывал всё, что имел. Но подобные места пропитаны особой атмосферой.       — Атмосфера? — Чуя переспросил так, будто это слово было ругательством. — Какая в этом гадюшнике может быть «атмосфера»?!       — А вот такая. Шум, запах бензина, адреналин… в конце-концов люди, которым плевать на завтра. Это… бодрит.       Чуя молчал, и в этом молчании было столько напряжения, что Дазай физически ощущал его взгляд на своей коже, такой липкий, горячий, будто полицейский пытался прожечь его насквозь, чтобы добраться до правды, спрятанной где-то под ребрами.       — И ты никогда не замечал ничего странного?       — Странного? — Дазай повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты про что именно?       — Ну, гонщика в красной машине, например?       Внутри что-то дрогнуло, совсем слабо, почти незаметно. Дазай смотрел на Чую и видел, как напряглись его плечи, будто под кожей натянулись стальные тросы, готовые лопнуть от перенапряжения. Он также заметил, как сжались челюсти до выступивших желваков, как побелели костяшки сжатых кулаков. Но главное — глаза. Голубые, почти светящиеся в полумраке, глаза впились в него с хищной внимательностью, от которой захотелось отодвинуться, увеличить расстояние. Но двигаться было некуда, да и незачем. Потому что в этом взгляде не было угрозы. В нем было что-то другое. Возможно голод? Голод по правде, по кусочку пазла, который Чуя явно собирал уже долго и без особого успеха.       И Дазай вдруг остро осознал: этот упрямый, злой, уставший коротышка с пистолетом на поясе и кругами под глазами действительно верит, что Дазай может помочь ему. И эта надежда, спрятанная глубоко под коркой усталости и профессионального цинизма, сейчас смотрела на него в упор, требуя ответа.       Странное чувство. Дазай почти забыл, каково это, когда от тебя чего-то ждут. Когда твои слова могут что-то изменить. Когда ты нужен не как зритель, не как пустое место в толпе, а как источник информации, как ключ, как инструмент.       Инструментом быть приятнее, чем пустым местом, хотя бы потому, что инструменты имеют ценность. Их не выбрасывают просто так.       — Красный спорткар, — сказал Дазай медленно, растягивая слова, будто перебирал старые фотографии в памяти, вытаскивая их на свет по одной. — Появляется из ниоткуда, будто из темноты материализуется. Никто никогда не видит, откуда он приезжает. Организаторы к нему относятся нейтрально. Нужно же как-то завоëвывать внимание зрителей. А этот тип умеет это делать.       Он замолчал на секунду, прислушиваясь к собственным воспоминаниям. Запах бензина и жженой резины, крики толпы, визг покрышек на поворотах. А ещë красная молния, проносящаяся мимо всех, будто они стоят на месте.       — Он уходит в отрыв сразу, с первых же метров. Никто не может его догнать, да никто даже не пытается это сделать. Иногда кажется, что он вообще не гоняется, а просто… дразнится. Показывает, что может это, а потом исчезает, — Дазай повернул голову на подушке, встречаясь с Чуей глазами. — Водитель всегда в шлеме. Ни разу не видел, чтобы он его снимал. Даже когда выходит из машины после победы, чтобы послушать вопли фанаток, которые по нему кипятком ссутся. А ещë этот крест…       Он помолчал, вспоминая, как крест блестел в свете фар… узорчатое, серебряное украшение на толстой цепочке, что была накинута поверх черного комбинезона с красными вставками на рукавах. Как оно покачивалось, когда его владелец двигался, притягивая взгляд окружающих.       — Православный вроде. Я не спец в символах разных религий, поэтому могу ошибаться.       Он замолчал, давая Чуе переварить информацию. В палате снова стало тихо, только писк монитора и дыхание, слишком громкое в этой стерильной коробке. Дазай смотрел в потолок и думал о том, что только что переступил какую-то черту. Ту самую, за которой возврата нет. Он выдал полиции информацию. Стал стукачом. Предателем того мира, который давал ему иллюзию жизни.       — Что ещё?       — Ещё? — Дазай задумался, перебирая воспоминания. Он никогда не задумывался кто вообще был этот парень на красном спорткаре, но теперь, когда большую часть информации уже выставили на показ, Дазаю лишь оставалось сказать свою личное впечатление об этом человеке. — Он странный. Не такой, как другие. Ему не нужны ни призовые, ни слава. Он… говорит с фанатами, с другими участниками заездов. А потом эти люди исчезают.       — Исчезают? — Голос Чуи стал жестче.       — Ну, перестают появляться на гонках. Я думал, просто уходят, теряют интерес, — Дазай пожал плечом, насколько позволила всё ещё ватная рука. — Но раз ты так яро желаешь узнать о его личности.... значит, те люди не уходят? Хочешь сказать, что он какой-то маньяк?       Чуя молчал долго. Так долго, что тишина начала давить на уши сильнее, чем писк монитора.       — Три трупа за два месяца, — сказал он наконец. — Молодые ребята и все с гонок. На лбах всех жертв находили метку в виде креста, который можно отнести к религиозным символам. И это, похоже, только верхушка айсберга, которую успел разобрать следственный отдел.       Дазай смотрел на него и почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное, липкое. Не страх, нет. Что-то другое. Возможно, осознание того, что всё это время он стоял в стороне, делал ставки и смотрел, как на его глазах убивали людей.       — И ты думаешь, я могу помочь? — спросил он тихо.       — Ты его хотя бы видел, — Чуя подался ближе. — Знаешь, как он двигается, как говорит, как собирает людей. Ты можешь стать моими глазами там, куда я не смогу пройти в силу своей работы.       — А если он узнает? — Дазай усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Если поймет, что я работаю на полицию? Мне тогда тоже крест на лбу обеспечен.       — Я буду тебя прикрывать, — Чуя сказал это так уверенно, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Ты будешь просто делать то, что делал всегда. Смотреть, слушать, запоминать. Иногда будешь заговаривать с его фанатами. Узнавать, что они о нем говорят, где собираются, кто входит в ближний круг.       — А что мне за это будет? — Дазай прищурился. — Кроме риска получить нож в печень?       — Защита, — Чуя говорил жёстко, без колебаний. — И если поможешь его взять, я замолвлю слово насчет твоих статей. Попытка взятки, нападение на офицера, побег — это не шутки. Могут год дать, а могут и два. А могут закрыть глаза, если ты поможешь поймать того, кто реально опасен.       Дазай смотрел на него и думал. В мыслях он перебирал возможные варианты развития событий. Предложение было дерьмовым, с риском для жизни. Но в нем было одно «но», одно маленькое зерно, которое перевешивало все остальное.       Господи, как же ему всё надоело. Университет, родители, бесконечные попытки найти хоть что-то, что заставит сердце биться быстрее. Гонки сначала помогали, но потом и они стали привычными. Алкоголь не брал, к наркотикам он боялся прикасаться линий раз, а девушки надоедали через неделю. Оставалась только пустота — ровная, бескрайняя, как эта больничная потолочная плитка.       — Слушай, — Дазай вздохнул и уставился в потолок, разглядывая все ту же трещину в углу, — я, конечно, ценю твой героизм и всё такое. Правда. Это было очень… эффектно. Прыжок в воду, искусственное дыхание, теперь вот ночное дежурство. Прямо фильм, а не жизнь.       — К чему ты клонишь? — Голос Чуи стал настороженным.       — К тому, что у меня, знаешь ли, сессия на носу, — Дазай повернул голову и посмотрел на полицейского с самым невинным выражением лица. — Курсовые проекты, экзамены, зачеты. Я, между прочим, на третьем курсе строительного факультета. Там нагрузки — мама не горюй. А ты предлагаешь мне в какие-то шпионские игры играть, за маньяками следить, жизнью рисковать.       Чуя смотрел на него так, будто у него прямо сейчас на глазах отрастали рога и хвост.       — Ты серьëзно?       — Абсолютно, — Дазай приподнялся на локтях, насколько позволяла капельница. — Давай прикинем: с одной стороны — опасное расследование, маньяк с крестом, перспектива быть убитым в любой момент. С другой стороны — сопромат, начертательная геометрия и курсовая по железобетонным конструкциям. И знаешь что? — Он выдержал паузу. — Там, конечно, тоже скучно, но там хотя бы не убьют. Скорее всего.       Чуя молчал достаточно долго. Он сидел, вцепившись руками в колени, не произнеся ни звука. Но в этом молчании не было прежней усталости, в нëм закипало что-то другое.       — Ты, блять, издеваешься?! — резко выругался он. Голос звучал ровно, но под этой ровностью угадывалось напряжение.       — Ни капли, — Дазай откинулся обратно на подушку, довольный произведенным эффектом. — Пойми, уважаемый, я, конечно, люблю острые ощущения, бесспорно. Для того и торчу на этих гонках. Но там я просто стою в стороне, делаю ставки и смотрю, как другие рискуют влететь в стену дома на крутых поворотах. А здесь ты предлагаешь мне самому влезть в эту выгребную яму по уши. Стать приманкой, наживкой, подсадной уткой. И зачем? Чтобы какой-то псих с крестом меня нашëл и принëс в жертву своему богу? Спасибо, обойдусь.       — Но ты же сам говорил, что он тебя бесит. Что он странный, что люди исчезают…       — Я сказал, что он странный. Но даже если он меня бесит, то что с того? Меня много кто бесит. Мир вообще полон людей, которые меня бесят. Это не значит, что я готов за них умирать. Или из-за них.       Чуя подался вперёд. В его глазах горело что-то, похожее на отчаяние, смешанное с гневом.       — А если он убьет следующего? Если твои знакомые, те, с кем ты трёшься на этих гонках, с кем общаешься, может, даже дружишь, окажутся с крестом на лбу в каком-нибудь заброшенном порту?       — У меня нет друзей, — спокойно ответил Дазай, хотя определëнно нагло лгал самому себе. — И знакомых, которых мне будет жалко, тоже нет. Я ни с кем не общаюсь, никому не доверяю и никого не люблю. Так что, извини, но шантажировать меня чужой смертью бесполезно.       Чуя смотрел на него так, будто видел впервые. Будто перед ним лежал не человек, а какое-то неизвестное науке существо.       — Ты правда такой? — спросил он тихо. — Или просто притворяешься?       — А какая разница? — Дазай усмехнулся. — Для тебя — никакой. Я отказываюсь от этой затеи. Наверняка есть кто-то ещё, кто горит желанием помочь полиции. Кто-то с совестью, с принципами, с желанием сделать мир лучше. А я просто студент, которому нужно сдавать сессию. И если я провалю экзамены, родители меня убьют быстрее, чем твой маньяк. Так что, сам понимаешь, приоритеты.       Он замолчал, давая Чуе время осознать сказанное. В палате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только писком монитора.       Чуя сидел неподвижно, пока глаза сверлили пол. Плечи его опустились, будто с них сняли груз, который он нес слишком долго. Или наоборот — навалили новый, еще тяжелее.       — Значит, нет, — сказал он в утвердительной форме, сдерживая себя от лишних слов.       — Значит, нет, — подтвердил Дазай. — Извини, что разочаровал.       — Ты меня не разочаровал, — Чуя поднялся со стула, поправил кобуру на поясе. — Ты просто подтвердил то, что я и так знал. На людей вроде тебя нельзя рассчитывать.       — Обидно слышать, — Дазай изобразил огорчение, хотя на самом деле ему было совершенно всё равно. — Я думал, что я тебе понравился.       Чуя фыркнул и направился к двери. У самого выхода остановился, обернулся. — Учись усердно, — бросил он через плечо. — А то вдруг при строительстве дома кого-то убьëшь, неправильно рассчитав все параметры постройке. Тогда придëтся нам снова встретиться.       Дверь закрылась, оставив Дазая в тишине и темноте.       Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал… ничего. Абсолютно ничего. Ни сожаления, ни облегчения, ни даже удовлетворения от того, как ловко он отшил этого упрямого полицейского. Только та привычная пустота.       «Интересно», — подумал он, засыпая, — «А что бы я ответил, если у меня действительно была сессия?»       Но сессии не было. Университет он забросил ещё год назад и родители об этом не знали. Как не знали о и многом другом, чего он тут вообще творил с их деньгами, которые они отправляли ему на оплату обучения.       Может, стоило согласиться? Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как этот Чуя Накахара будет выпутываться из передряг со своим упрямым желанием спасать всех подряд.       Но усталость взяла свое и Дазай провалился в сон без сновидений, так и не найдя ответа.