До последнего дыхания

Любовь между ними началась ещё в Хогвартсе. Сперва всё казалось лёгким — почти невинным: случайные взгляды, совместные занятия, редкие слова, которым придавалось слишком много значения. Том не был обычным учеником. Он притягивал. Он манипулировал. Но Гарри видел больше. Он чувствовал то, чего Том не говорил. И он влюбился. Это была не мечта, не романтическая грёза — это было что-то мрачное, необратимое, чуждое самому Гарри. Он боролся с этим, но тянулся, как мотылёк к пламени. Том не отталкивал. Он позволял быть рядом. Позволял слишком многое. А в какой-то момент — начал смотреть в ответ. Всё изменилось, когда Гарри случайно стал свидетелем разговора между Томом и Абраксасом Малфоем. Это было ночью. Он шёл за книгами и остановился, услышав, как Том говорил: — Я не женюсь. Никогда. Любовь делает слабым. Ради власти я откажусь от любого. Даже от тех, кто мне дорог. Эти слова разрубили Гарри изнутри. Он не спросил. Не разобрался. Не услышал, как Абраксас усмехнулся и спросил: — Даже от него? — Особенно от него. Гарри исчез. Ушёл из жизни Тома, как будто никогда в ней не был. Прошли годы. Они не разговаривали. Не встречались. Том стал Министром. Гарри — аврором. Они делали вид, что всё в порядке. Но ни один не забыл. Всё изменилось на приёме. Международная делегация. Свет, музыка, магия в воздухе. Гарри — в мантии с эмблемой аврората. Том — среди гостей, статный, строгий, холодный. Но когда взгляды их встретились — воздух сгустился. — Поттер, — сказал Том. — Министр, — кивнул Гарри. В зале начинался официальный тост. Гарри что-то почувствовал — какое-то напряжение магии, чужой поток. Он посмотрел — и понял. Заговор. Движения, взгляды, флакон, влитый в бокал. — ВНИЗ! — закричал он и прыгнул вперёд. Заклинание попало ему в спину. Оно было не просто боевым. Оно было чужим. Темным. Из другой страны. Неопознанным. Он не упал сразу. Он сражался. А после — рухнул. Целители не поняли природы проклятия. — Это не темная магия. Не яд. Не кровь. Оно… уводит. Как будто вытягивает его изнутри. Осталось — полгода. Может, меньше. Том ничего не сказал. Только кивнул. И увёз Гарри к себе. Том перевёз его к себе. Он не плакал. Он искал. Платил. Пытал. Один из заговорщиков умер, так и не выдав формулу. Второй умер от проклятья, которое сам активировал. Гарри угасал. Тихо. Без слёз. Иногда он забывал слова заклинаний. Иногда — не мог встать с постели. Он ухаживал за ним, как одержимый. Не показывал ярость. Не кричал. Но вся магия в доме дрожала от его желания бороться со смертью. Гарри улыбался. Даже когда не мог встать. — Ты не обязан, — шептал он. — Я обязан, — отвечал Том. — Ты — моя слабость. Я не могу позволить тебе исчезнуть. Гарри слабел. Быстрее, чем обещали. Иногда терял слова. Иногда — себя. Том не показывал вида. Он говорил с ним, кормил, держал за руку. Каждую ночь он вставал и шептал: «Ты останешься. Ты не смеешь меня бросить». Первые недели он держался. Шутил. Смотрел на Тома — с тем же выражением, которое тот запомнил ещё в Хогвартсе: будто на грани признания. Но потом стало хуже. Он забывал слова. Он путал время. Однажды Гарри смотрел в окно и тихо спросил: — Сегодня утро? Или уже осень? Том замер. — Сегодня жизнь. Гарри не спрашивал о контрзаклятье. Не ждал зелья. Он просто был. Каждый день чуть тише. Чуть меньше. Они спали в одной постели. Том держал его пальцы. Иногда — гладил волосы. Иногда — целовал в висок. Гарри позволял. — Я думал, ты не умеешь любить, — прошептал он однажды. — Я тоже так думал, — ответил Том. — А потом ты исчез, и всё стало невыносимым. Именно в эту тишину ворвались они. Гермиона и Рон пришли в сумерках. Том услышал их шаги ещё на крыльце. Не предупредил охрану. Не остановил. Может, из жалости. А может, чтобы наконец сказать вслух всё, что было зажато в груди. Гермиона вошла первой. Строгая, прямая, в плаще, с мокрыми от дождя волосами. За ней — Рон. Его лицо было злым. Слишком злым. Но в глазах плескался страх. Том поднялся из кресла. — Вы опоздали, — сказал он. — Мы пришли за Гарри, — ответила Гермиона. — Пока он ещё может встать. — Он не пойдёт с вами. — Мы не спрашиваем твоего разрешения, — огрызнулся Рон. — Хватит играть в спасителя. Том посмотрел на него с холодом, которого не было даже во времена, когда он правил Тёмной стороной магии. — Вы пришли обвинять меня? — Мы пришли спасти друга, — сказала Гермиона. — Пока ты не утопил его окончательно в своей… одержимости. — Он мой муж, — отчеканил Том. Рон вздрогнул. — Он не понимает, что делает. Он умирает, потому что верит тебе. — Он умирает, потому что спас меня, — сказал Том резко. — Потому что шагнул вперёд, зная, что может не выжить. Он сделал это не за вас. За меня. И это вас сожрало. — Мы с ним были всегда, — прошипел Рон. — А ты был тем, от кого его спасали! — И всё же он выбрал меня. Том подошёл ближе. Его глаза горели, как в детстве. Но уже не злостью. Болью. — Вы не знаете, как он смотрит на меня по ночам. Как цепляется за жизнь. Не за магию. Не за зелья. За меня. Вы не были здесь, когда он задыхался от боли. Когда он терялся и звал меня по имени, даже забывая, кто он сам. Он — со мной. Потому что захотел. Гермиона говорила мягко. Но каждое слово било, как плеть. — А ты не подумал, что он с тобой, потому что у него больше никого нет? Потому что он слишком устал, чтобы спорить? — Он хотел свадьбу, — сказал Том. — Он настаивал. Он выбрал кольца. Он поцеловал меня, и это было честнее, чем всё, что вы когда-либо ему говорили. Рон не выдержал. — Ты не человек. Ты — ошибка, в которую он вложил последнюю надежду. Но ты всё равно не спас его. Том ударил кулаком по стене. Дом вздрогнул. Магия треснула, как лёд. — Потому что не могу! — закричал он. — Потому что всё, что во мне — это руины! Потому что я был научен разрушать, а не лечить! Но, чёрт возьми, я люблю его! Я впервые полюбил — и сразу потерял! Тишина. Долгая. Как смерть. Гермиона вытерла щёку. — Это не оправдание. Любовь — это не обряд. Не клятва. Это — забота. И если ты его правда любишь… отпусти. — Я не отпущу, — прошептал Том. — Даже когда он исчезнет. Он останется со мной. Во мне. Всю мою жизнь. Они ушли. Не попрощавшись. Гарри проснулся спустя час. — Шумели? — спросил он. — Немного. — Рон и Гермиона? — Да. — Не злись. Они просто боятся. — А я — нет? — Ты держишь меня. — Ты просишь об этом. — Потому что люблю тебя. Том остался один. И в этом одиночестве не было злобы. Только боль. Больше той, что он когда-либо знал. — Я был дураком, — сказал он как-то ночью. — Я испугался тебя. — Я был страшен. — Ты был честен. Я не дал тебе объяснить. Том молчал. Потом взял его ладонь. — Ты был ребёнком. А я уже делал ставки на свою карьеру. Если бы ты остался — я бы всё равно всё испортил. Я тогда не умел любить. — А теперь? — А теперь — слишком поздно. — Женись на мне, — сказал Гарри однажды. — Это не исправит… — Это моё последнее желание. Они поженились. Без свидетелей. Кольца Том создал сам. Гарри был бледен, но его глаза светились. — Я счастлив, — сказал он. Они говорили обо всём. О том, как могли бы жить. О доме на побережье. О том, как Гарри хотел бы читать книги в кресле у камина, а Том — варить кофе. Они говорили о сыне. Об имени, которое Гарри бы выбрал. О том, что Том стал бы хорошим отцом. Том не возражал. Он просто держал его за руку. Последние дни были тихими. Гарри засыпал чаще. Иногда бредил. Однажды он проснулся среди ночи, схватил Тома за руку и сказал: — Прости меня. За то, что не остался. За то, что умер раньше времени. Я хотел бы прожить с тобой всю жизнь. Но хотя бы я успел — немного. Быть с тобой. Том не ответил. Он только держал его крепче. Гарри умер рано утром. Он посмотрел на Тома — и улыбнулся. — Спасибо, — прошептал. — За всё. И исчез. Он похоронил его сам. Никого не позвал. Ни Рона. Ни Гермиону. Ни Министерство. Гарри не хотел пышности. Он хотел мира. Том отдал ему это. Он выбрал место, где всегда дул ветер. Где трава не пригибалась даже под чарами. Где земля пахла солью и воздух был свежим, как память. Он закопал тело. Медленно. Голыми руками. Без магии. Он поставил только один знак. Маленький. Каменный. Без имени. Потому что для него это было не “Гарри Поттер”. Это был просто: Гарри. Его любовь. Его единственный. Гермиона писала. Рон приходил к Министерству. Он никому не отвечал. Они винили его. Он не спорил. Потому что сам себя винил больше. Дом опустел. Кровать осталась заправленной. Магия затихла. Даже чай не пах как раньше. Он продолжал работать. Уверенно. Чётко. Никто не смел говорить о Поттере в его присутствии. Никто не смел спрашивать, почему у него на пальце всё ещё кольцо. По ночам он приходил к могиле. Сидел. Говорил. — Ты всегда был сильнее меня. Даже в этом. Ты смог уйти. А я остался. Он смотрел в небо. На звёзды. И чувствовал, как внутри что-то медленно сгорает. — Я был монстром. Я стал человеком. Но слишком поздно. Я не спас тебя. Я не заслужил тебя. Я просто держал твою руку, когда ты умирал. И если бы ты попросил — я бы умер вместе с тобой. Он молчал. Жил. Подчинял законы. Руководил странами. Но каждый вечер садился на землю — и говорил. — Ты был моей слабостью. И моим спасением. Моей жизнью. Моим концом. — И если где-то ты ещё существуешь… подожди меня. Он больше не злился. Не кричал. Он просто жил, как будто сердце его осталось в могиле. — Я люблю тебя, Гарри. — И всегда буду.