Моё

Автомат снова зажевал монеты. Джисон выругался сквозь зубы и ударил по кнопке чуть сильнее, чем нужно. Пластиковая крышка упала в отсек, но кофе не пролился. Тишина стояла глухая, как всегда в перерыве между тренировками, когда общежития пустые, а раздевалки пахнут холодным потом и мятным гелем. Он закусил губу и склонился ближе к автомату, в надежде увидеть, за что там застряло. — Он заедает, если не сразу нажать кнопку, — раздался голос сбоку. Джисон резко обернулся. Парень стоял в метре, с расстёгнутой курткой поверх тренировочной формы. Высокий. Чужой. Холодный. В руке его был стакан с айс американо. — Спасибо, — коротко бросил Джисон. Неискренне. Он вообще не хотел разговаривать. — Не за что, — так же тихо. Молчание повисло между ними. Только слабое гудение автомата. — Ты из группы поддержки, да? — голос снова нарушил тишину. Не заинтересованный. Просто констатация. Джисон кивнул. Потом вспомнил, что он стоит спиной, и бросил взгляд через плечо: — А ты из тех, кто любит бегать за мячом. — Футболист, — уточнил тот. — Почти то же самое. Снова тишина. Джисон наконец-то забрал стакан. Кофе был холодным, слишком горьким, без сахара он всегда так пил, не из принципа, просто привычка. — Ли Минхо, — услышал он. Он посмотрел на него в упор, будто раздумывая, стоит ли отвечать. — Джисон. Хан Джисон. — Знаю, — коротко сказал Минхо. Сделал глоток кофе. — Ты трижды падал на прошлой разминке. Кричал при этом громче, чем наши нападающие, когда им по ногам въезжают. Джисон нахмурился. — Может, ты и умеешь бегать за мячом, но шутки у тебя как у деда. — Я не шутил. Взгляд. Жёсткий. Почти насмешливый. — …Отвали, — пробормотал Джисон, сделав глоток. — Я уже ухожу. И ушёл. Джисон остался стоять. С кофе. С ощущением, будто его чуть толкнули не телом, а присутствием. И теперь этот вкус горечь и лёд странно отдавал во рту чем-то… не тем. Шум душевых глушил разговоры, но не полностью. Стены раздевалки не такие уж толстые. Джисон не должен был здесь быть, забежал оставить сумку и переодеться в куртку, пока остальные ушли на перерыв. Тренировка группы поддержки закончилась раньше обычного, и он не ожидал, что футболисты вернутся так рано. Но дверь приоткрылась, и до ушей донеслось: — Я серьёзно, Хан Джисон миленький. У него губы, как у тех парней из дорам. Мягкие, наверное. — Голос Хёнджина был слишком громким, слишком довольным собой. — Ты снова заглядываешься на не тех, — отозвался Чанбин, смеясь. — Он не из твоей лиги, чувак. Он, скорее, на тебя и не посмотрит. — Думаешь? — Хёнджин фыркнул. — Дай мне неделю. Клянусь, я затащу его в постель. Слабо спорить? — Ладно, ставлю бутылку макколи, что он пошлёт тебя нахуй. — Смех. — Мы посмотрим. Он как раз любит айс американо, как я. Найдём точки соприкосновения. — Ага, в кофе. А потом, в кровати? — Идеально, — сказал Хёнджин с самодовольной ухмылкой. — Тебе жопа, если он окажется тем, кто кусается, — подкинул Чанбин. — Я только за. Минхо всё это время сидел на скамейке, сушил волосы полотенцем и слушал вполуха. Когда Хёнджин в очередной раз мечтательно вздохнул, он лишь усмехнулся. — Просто парень из группы поддержки, — бросил он. — Красивый, да. Но ничего особенного. — Минхо, ты как всегда, как айс американо — горький и холодный, буэ, — буркнул Чанбин. — Даже не интересно, кто тебе нравится. Минхо не ответил. Только накинул капюшон и вышел первым. …А в соседнем закутке, прижавшись к стене, стоял Джисон. Пальцы крепко сжали ткань сумки. На лице — ни намёка на обиду. Только прищур и легкая полуулыбка, наглая, тихая. — Ну, Хёнджин, — шепчет он себе под нос. — Побегай за мной. Посмотрим, кто кого. Он выходит из тени, голова поднята, шаг неторопливый, почти ленивый. В дверях пересекается с Минхо. Тот даже не смотрит в его сторону. А Джисон всё-таки бросает взгляд снизу вверх. Ничего особенного? Поглядим.

***

— У тебя ресницы длинные, как у девчонки. Тебя вообще пускают с ними на поле? — смеётся Джисон, облокотившись на колонну у спортзала. Хёнджин только шире улыбается, немного склоняясь к нему. — Завидуешь, милый? — Может быть, — Джисон щёлкает крышкой своего кофе. — А может, просто наблюдаю, как ты стараешься. — А ты замечаешь. Значит, работает. — Ммм, не уверен. Но, наверное, твой голос звучал бы неплохо в постели. — Он говорит это ровно, почти ласково. И тут же уходит, кивая через плечо: — До завтра, Хёнджин. И всё. Никакого номера телефона. Ни продолжения. Только кофе и размытая улыбка, как дым.

***

На следующий день Хёнджин снова в атаке. Приносит кофе — айс американо без молока. Подаёт с пафосом, как подарок на алтарь. — На случай, если сегодня ты решишь быть милым, — подмигивает он. Джисон берет стакан, делает глоток… и выплёвывает в урну. — Это с сиропом. Ты испортил всё, Хёнджин. И уходит, не оборачиваясь. — Клянусь, он меня сводит с ума, — жалуется Хёнджин на скамейке раздевалки. — Я не понимаю, он вообще человек? — Да не, это искусственный интеллект с эмоциональными багами, — ржёт Чанбин. — Настроение: «сегодня я тебя трахну глазами, а завтра забуду, как зовут». — Ты думаешь, я проиграю? — Я думаю, ты уже проиграл. — Чанбин хлопает его по плечу. — Но я на твоей стороне, клянусь. Минхо сидит рядом, жуя энергетический батончик. — Мда… трэш. Бедный ты, Хёнджин. — Спасибо, Минхо. Вот прямо поддержал. — Я серьёзен. — Минхо пожимает плечами. — Этот Хан с лицом котёнка, а характер как у сломанного кондиционера: то в жар, то в холод. — Но красивый же, — вставляет Чанбин. — Может, тебе, Минхо, стоит сыграть? Вдруг ты выстоишь? — Не смеши. Мне времени жалко. — Минхо бросает обёртку в корзину. Но потом, чуть тише: — Хотя… характер у него занятный. Он точно умеет держать людей на крючке. Хёнджин с подозрением смотрит на него: — Только не говори, что ты тоже… — Я — нет. Я просто наблюдаю, как ты тонешь. Чанбин снова ржёт. — Минхо — это как айсберг: красивый, холодный и вообще не волнуется, что кто-то плывёт прямо на него. Минхо молчит. Только взгляд у него всё-таки задерживается на двери, через которую Джисон сегодня снова ушёл первым. Спокойным шагом. Не оглядываясь. Холод. Тепло. Головная боль. Игра только начинается.

***

— Минхо, ну пожалуйста! — Хёнджин почти на коленях. — Просто подойди к нему, поговори. Ну типа невзначай. Узнай, что он любит. Музыку там, книги, еду, да хоть что-нибудь! — Я футболист, а не любовный шпион, — фыркает Минхо, натягивая худи. — Ты сам с ним флиртуешь два раза в день, ещё и кофе таскаешь. Может, уже хватит? — Я… — Хёнджин закатывает глаза, — я завёл разговор о «Достоевском», а он спросил, это ли новый бар в центре. Мне нужен подход! Ты… ты умен. Ты понимаешь таких. — Нет. Я просто умею читать. — Минхо сдается, когда видит выражение лица Хёнджина: губы поджаты, глаза блестят. Угроза дружбы реальна. — Ладно, блин. Один разговор. Не больше.

***

Коридор между лекциями почти пуст. Джисон стоит у окна, пьёт тот самый айс американо — без молока, без сиропа, без лишнего. Солнце через стекло освещает его волосы, лицо как будто картинка из глянца. Минхо останавливается рядом, делает вид, что смотрит в окно. — Мусорка была полна? — говорит он, кивнув на кофе. — Или просто принципиально не берёшь крышки? Джисон даже не вздрагивает. Только уголок губ чуть дёрнулся. — Ты из тех, кто наблюдает, а потом делает выводы? — А ты из тех, кто вечно на сцене? Джисон улыбается уже явнее, поворачивая голову. Его взгляд скользит по Минхо — не как у Хёнджина, а будто оценивает. Вес. — Значит, Хёнджин всё-таки сдался? Отправил тебя собирать досье? — Можно сказать. Я сопротивлялся. Долго. — Минхо скрещивает руки. — Но у него щенячий взгляд. Сложно сказать «иди в жопу», когда тебя смотрят глазами мультяшного оленёнка. — Ну что ж. — Джисон делает глоток. — Тогда я обязан развлекать второго шпиона. Правила игры всё же важны. — Я не играю. Я просто... стою тут. — А ты всегда так стоишь — будто тебя заморозили, и ты ждёшь, когда кто-то нажмёт "разморозить"? Минхо хмыкает, удивлён тем, что внутри это не раздражает, а скорее заводит. — Ты всегда говоришь так, будто стреляешь из лука. И ждёшь, кого заденет? — Иногда попадаю. Иногда нет. Но сегодня точно попал. Ты ведь не ушёл. — Потому что Хёнджин — мой друг. А ты — его головная боль. — А теперь, возможно, и твоя. Минхо встречается с ним взглядом. Улыбка на губах Хана кажется лёгкой, но в глазах что-то совсем не лёгкое. Оценка. Интерес. Заманчивое "а ты не такой, как все". — Я тебя предупреждаю, — спокойно говорит Минхо. — Я не Хёнджин. И если ты решишь поиграть, то проиграешь. Джисон смотрит на него, прищуривается… и впервые за всё время немного теряет равновесие. — Посмотрим, футболист. Минхо разворачивается и уходит первым. На лице Джисона — лёгкий шок. На кофе — капля конденсата. В голове — мысль: мда. А вот это… интересно.

***

— Что-то ты зачастил мимо зала поддержки ходить, — Хёнджин прищуривается, кидая спортивную сумку в шкафчик. — И кофе стал пить без молока. Это заразно? Минхо устало выдыхает, бросая полотенце на скамью. — Он был у окна. Я стоял рядом. Мы перекинулись парой слов. Всё. — Парой слов? — Хёнджин наклоняется к нему. — Он засмеялся! Я вчера видел! Он смотрел на тебя, как будто ты, блять, написал его любимый плейлист из спотифая. Минхо усмехается, но не смотрит в глаза. — Ты же сам просил узнать, что он любит. — Не влюбить его в себя! — Хёнджин шипит. — Чанбин уже в шутку ставит будильник на «день, когда Минхо переспит с Ханом». — Чанбин ржёт с любого шороха, это не аргумент. — Минхо тянется к бутылке воды, делает глоток и добавляет сухо: — К тому же, он не влюбился. Он играет. С нами обоими. Хёнджин замирает. — Что? — У него глаза как ледяной кофе. Сначала сладко, потом горько, потом просто холодно. Он не греется, он проверяет. Хёнджин садится рядом, откидываясь на спинку скамейки. Руки в волосы. — Ну за что. Почему именно ты. Я же был первым. Я же пытался. — И я тебя предупреждал. Он… не тот, за кем ты гоняешься ради победы. Он гонка сам по себе. И, может, стоит сойти с дистанции. Хёнджин хмыкает, горько. — Ты говоришь, будто сам уже в ней участвуешь. Минхо молчит. Только смотрит перед собой. В голове всё ещё голос Джисона: "Посмотрим, футболист." А на губах — привкус американо. Без молока.

***

Тренировка была общей — футболисты отрабатывали выносливость, группа поддержки бегала рядом, синхронизируя ритм. Пот заливал глаза, дышать было тяжело, и Минхо, сбрасывая футболку, выругался сквозь зубы: — Ебучее солнце. — Ты просто не спал, старик, — фыркнул Чанбин, хлопая его по спине. — А всё потому, что некоторые тусовались с Джисоном у окна колледжа. — Я говорил, заткнись. Минхо отмахнулся, но всё равно украдкой кинул взгляд на ту часть поля, где разминались чирлидеры. Джисон стоял чуть в стороне, словно что-то высматривал в траве. А потом вдруг нагнулся, зацепил что-то с земли и, на удивление, тихо, будто весь остальной шум не касался его, отошёл к краю стадиона. Минхо не сразу понял, что произошло. Только когда Джисон присел и протянул руку, стало видно: маленький котёнок. Серый, замызганный, но бодро тёрся об его ладонь. — Блядь, — пробормотал Минхо. — Это что сейчас за хуйня была. Он реально не мог оторвать взгляд. Котёнок ткнулся носом в запястье Джисона, тот хихикнул, пальцем аккуратно провёл по пушистой голове. Ни тени кокетства, ни капли игры — просто... тепло. Мягкое, домашнее. Настоящее. — Мин, у тебя чё, баг? — Хёнджин остановился рядом, тяжело дыша. — Почему ты залип, как будто влюбился? — Да пошёл ты. — Влюбился... — Чанбин подбежал с бутылкой и хохотнул. — Котёнок милый? Или тот, кто его гладит? Минхо не ответил. Просто продолжал смотреть, как Джисон, прикрыв глаза, позволял крохе залезть на колени, разговаривая с ним полушёпотом. «Он совсем не выглядит как сука, играющая с людьми», — мысленно отметил Минхо. «Скорее... будто сам боится, что его бросят первым». Он развернулся и пошёл обратно к тренажёрам, бросив через плечо: — Пиздец, ещё один кот в жизни. Только этот, кажется, в два раза опаснее. Позже, после душа, когда большинство уже разошлось, Минхо задержался у автоматов, набирал воду и смотрел в окно, прокручивая в голове этот чертов момент с котом. Он даже не пытался понять, зачем мозг решил запомнить его настолько детально — каждое движение руки, изгиб губ Джисона, этот неприлично мягкий смех… — Ты что, стал следить за мной, футболист? Голос за спиной вывел его из ступора. Джисон стоял, прислонившись к косяку, всё ещё в тренировочной форме. Волосы слегка растрепаны, щека красноватая от солнца. На губах — ленивая полуулыбка. Минхо хмыкнул. — Не льсти себе. Это кот был интересен. — Кот, — протянул Джисон, подходя ближе. — То есть... если бы я не подобрал его, ты бы так не смотрел? Он встал почти вплотную. Глаза в глаза. Противное напряжение между ними натягивается, как струна. Минхо скривился: — Я не смотрел. — Угу. Ты залип. Хёнджин даже перестал дышать на три секунды. А Чанбин сказал, что ты выглядел, как будто увидел жену в роддоме. — Ебать метафора, — пробормотал Минхо и попятился. Джисон смеётся не звонко, а как будто наслаждается ситуацией. — А ты что, любишь котиков? — наклоняется, шепчет почти в ухо. — Или только тех, кто не даётся сразу? Он разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Ловко. Слишком ловко. Минхо остаётся стоять один, чувствуя, как снова, в который раз, кожа горит от того, что сделал этот мальчишка. — Сука, — выдыхает он в пустоту. — Это начало конца.

***

Минхо всегда бегал тренировочные круги с нужной скоростью. Автоматически. Без эмоций. Сегодня… нет. Сегодня ему мешает раздражение. Не тренировка. Не жара. Даже не новая форма, натирающая подмышки. А двое у кромки поля. Хёнджин. И Джисон. Минхо будто случайно поворачивает голову и тут же замирает. Хёнджин стоит слишком близко. Слишком. И этот ублюдок, смеясь, кладёт ладонь на макушку Джисона. Мягко так. Почти поглаживая. А Джисон что? Джисон, с довольной мордой, прикрывает глаза и чуть наклоняется под эту руку. Блять. Минхо выдыхает через нос. — Сука, — шепчет сам себе. — Да ты его ещё на ручки возьми, Хёнджин. Он сбрасывает темп, будто ногу потянул. Хотя на деле, просто не может перестать пялиться. — Всё нормально? — Чанбин подбегает сбоку. — Ага, — отрезает Минхо. — Ага, — передразнивает тот. — Ты выглядишь так, будто готов засунуть Хёнджина в сушилку и включить на максимум. — Он просто трогает всех подряд, заебал. — Ага. Особенно Джисона. Минхо молчит. — Чё, бесит? — Да нихуя. Просто выглядит тупо. Как будто приучает домашнего зверька. — Ну, он же милый, — пожимает плечами Чанбин, ухмыляясь. — Ты сам видел, как он глаза закрыл? Прям котёнок на солнышке. Минхо сжимает кулак. Смотрит в сторону. Котёнок, твою мать. Кому ты это лицо строишь, а? Зачем так реагировать? Он отворачивается. Быстрее, чем нужно. Он ещё не понимает, но внутри уже горит. Не из-за того, что Джисон «играет». А из-за того, что это внимание направлено не на него. Раздевалка шумела, как всегда. Пот, дезодорант, грязные бутсы, влажные футболки, идиотские шутки. Минхо сидел на скамейке, уткнувшись в бутылку с водой. Устал, но не физически. Внутри всё чесалось от раздражения. — …да у него задница как у модели, — протянул где-то рядом Хёнджин. Голос довольный, растянутый, самодовольный. — Я серьёзно, вы видели, как шорты на нём сидят? Это не зад, это проклятие. Я бы его прям вот так, — и он щёлкнул пальцами. Минхо замер. Что ты, блять, сказал? — Ага, — отозвался Чанбин, захихикав. — Сначала щёлкнешь, потом влюбишься. Он же сладкий на вид, пока в душу не плюнет. — Да плевать. Он может мне хоть в грудь харкнуть, я всё равно бы— — Хёнджин, — оборвал Минхо, не поднимая головы. — Заткнись. Тот замер. Потом хмыкнул. — Чего? — Слушать противно. Голос у Минхо был ровный. Почти спокойный. Только пальцы на бутылке побелели. — Ты ж сам ржал, когда я про первокурсницу ту говорил, — возмутился Хёнджин, поднимая бровь. — Что не так? — Да заебал ты. Раньше был смешной, теперь просто пошлый. — Пошлый? — фыркнул тот. — Это ты, бля, или кто? Минхо встал, слишком резко. Плечи напряжены, челюсть сжата. — Никто. Просто хватит. И ушёл, будто ему надо срочно куда-то. На самом деле просто хотелось не слышать это. Не слышать, как Хёнджин раздевает глазами Джисона. Не видеть, как все ржут. Не чувствовать, как у него внутри всё сводит от этих слов. Раньше ты так не бесился. Раньше тебе было похуй. Что изменилось, Минхо? Он не знал. И это раздражало ещё больше. — Он меня игнорит, прикинь?! — голос Хёнджина срывался почти на жалобу, пока он шёл рядом с Минхо по коридору. — Типа, вообще. Я ему смс — ответ через шесть часов. Смайлик, блять. Один. Без слов. Минхо молчал. Пнул камешек носком. Молча. — А вчера вообще не ответил. Хотя был онлайн. Он что, играет в это своё “горячо-холодно” или реально решил, что я ему не интересен? — Хм, — только и сказал Минхо, делая вид, что смотрит на расписание на доске. На деле же, еле скрывал усмешку. Что-то внутри приятно кольнуло. Так тебе и надо. — Я знал, что он непростой, — продолжал Хёнджин. — Но, сука, не думал, что такой! Я ему кофе привёз, а он сказал "о, спасибо", развернулся и ушёл. Как охуенно вежливый призрак. Минхо хмыкнул. — Ну ты ж сам просил. — Ага, просил, — фыркнул Хёнджин. — Но не ледяную стену, блядь! Он глянул на Минхо. — Ты бы на моём месте как поступил? — Не лез бы к нему с самого начала, — спокойно бросил Минхо. — Хан не та игрушка, в которую можно поиграть и выкинуть. Он сам всё решает. Пауза. — Или, наоборот, не решает, просто по настроению действует. — Ты его читаешь, как книжку, — подозрительно прищурился Хёнджин. — Не влюбился часом? Минхо чуть приподнял брови. — Не смеши. Но взгляд чуть уходит в сторону. Улыбка едва заметная. Горько-сладкая. Он действительно влюбился? Нет. Конечно нет. Просто… почему-то приятно видеть, как Джисон ставит на место такого, как Хёнджин. Приятно видеть, что он не всем даёт доступ. Что есть те, кому он говорит “нет”. И пока Минхо — не в этом списке. — Я говорю, это невозможно, — Хёнджин бухнулся на скамью в раздевалке, устало глядя на Чанбина. — Неделя это ничто. Мне нужен месяц. — Хёнджин, ты чё, охуел? — Чанбин прищурился. — Мы спорили на неделю. Я не подписывался на марафон "сломай себе сердце за тридцать дней". — Ну так откажись. И прими поражение. — Иди ты в жопу, Хёнджин. — Да ну тебя, — Хёнджин махнул рукой. — Считай, спор продлён.

***

Через несколько дней. — Минхо-хён, — голос Джисона был тёплый, с какой-то мягкой усмешкой. Почти мурлыкающий. Минхо вздрогнул. Блять. Он ненавидел, как это звучало. И одновременно хотел, чтобы Хан сказал это ещё десять раз. И не останавливался. — Эм, да? — сипло ответил он, не глядя. Рядом в руке Хана была бутылка воды, которую он протянул ему. — Держи, ты сильно бегал. — А… спасибо. — Хён, ты весь красный, ты в порядке? — Хан прищурился, коснувшись его локтя. Он услышал это? Он точно слышал это? Минхо сглотнул. — Перестань так говорить, — пробормотал он. — Это… раздражает. — Что? “Минхо-хён”? — Хан поднял бровь и нарочито медленно повторил: — Михё~н. С полувздохом. С этим дразнящим тоном. Минхо закашлялся. — Ты с ума сошёл? — А что? — на лице Джисона — невинность. Почти. — Я ж просто вежливый. С другой стороны поляны Хёнджин наблюдает за этим, сжимая бутылку в руке так, что пластиковая стенка трещит. — Он его хёном назвал, да? — спрашивает он у Чанбина. — Он. Его. Чанбин спокойно жуёт протеиновый батончик. — Бля, да. И звучало чертовски сексуально. Смотрит на Хёнджина. — Ты всё про месяц говорил? Я бы уже через три дня сдался. — Иди нахер, Бин. А Минхо всё ещё стоит на месте, с ушами цвета помидора и единственной мыслью: ЧТО, БЛЯТЬ, СО МНОЙ НЕ ТАК. — Господи, да тебе лишь бы пофлиртовать, — бросает Минхо и скрещивает руки на груди, глядя на Джисона. — Что? — Хан приподнимает бровь, голос спокойный, но взгляд остро холоднеет. — Ты же такой, — продолжает Минхо, не совсем контролируя тон. — Сначала с Хёнджином играешь, теперь мне подмигиваешь. Он сразу понимает, что перегнул. Но Джисон молчит. Не хлопает глазами. Не улыбается. Только выдыхает коротко и сухо: — Хочешь, чтобы я был сукой, я ею и буду. Ты же сам сказал. Он разворачивается и уходит. Минхо остаётся стоять, медленно осознавая, что сам только что всё испортил. Он не привык к тому, чтобы жалеть о своих словах. Но сейчас жаль. Слишком. Позже тем же вечером Прогулка с Хёнджином была… странной. Хан не особенно много говорил, в основном слушал. Иногда кивал, пил айс американо без молока. Он не смеялся, не флиртовал, не шутил. Но и не был холодным. Скорее — отстранённо вежливым. Этого Хёнджину было достаточно, чтобы считать, что вечер идёт в нужном направлении. Они дошли до подъезда. Хан остановился, посмотрел вверх, на свой балкон. — Спасибо, что проводил, — сказал он, не глядя. — Может, сделаем фото? — предложил Хёнджин, улыбаясь и уже доставая телефон. Хан обернулся к нему. Глаза его чуть прищурены, губы кривятся в насмешливо-невинной улыбке. — Давай, — сказал он. И в момент, когда Хёнджин поднял телефон, чтобы сделать снимок, Джисон встал на носочки и коротко поцеловал его в щёку. Щека вспыхнула. Сердце Хёнджина дало осечку. — Пока, Хёнджин, — шепнул Хан, и, не дожидаясь реакции, обернулся и заскочил в подъезд, хлопнув дверью. Хёнджин стоял как придурок ещё минуту, уставившись на экран. Фотография получилась идеальной. Свет фонаря, лицо Джисона в момент поцелуя, блаженная растерянность на его — Хёнджина — лице. Он тут же швыряет фото в общий чат: Hwang Hyunjin: СЮДА СМОТРИМ (фото) Я в игре, сучки Seo Changbin: АХАХАХХА СВАДЬБА БЛЯТЬ ВЕСНОЙ БЛИН У ТЕБЯ ЕСТЬ ШАНС, НЕ ВЕРЮ Минхо, уставившись в экран, чувствует, как у него начинают зудеть кулаки. Фотка смотрит прямо в душу. Этот поцелуй. Это “пока”. Почему так больно? Почему хочется выцарапать этот снимок из чата и разбить его об стену? Он не отвечает. Просто закрывает телефон. И в голове звучит голос Хана: “Ты же сам сказал.” Минхо не спал половину ночи. Каждый раз, когда закрывал глаза, снова видел то грёбаное фото. То, как Джисон целовал Хёнджина в щёку. То, с каким видом отправил это Хёнджин. Как будто уже выиграл. Как будто Хан — его. На следующий день Минхо приходит раньше всех. Сидит в аудитории, перебирает какие-то листы, делает вид, что занят. Когда дверь открывается, и заходит Джисон, всё внутри обрывается. — О, ты рано, Минхо-хен, — мягкий голос, почти мурлыканье. Минхо выпрямляется. — Ты тоже, — отвечает он коротко и тут же добавляет, сам не веря в себя: — Хочешь кофе? У меня лишний. Джисон, будто удивлённый, приподнимает бровь. — Серьёзно? Минхо кивает, протягивая стакан. — Просто случайно взял два. Хан принимает кофе. Его пальцы касаются пальцев Минхо. — Спасибо, хен, — говорит он, и в этом "хен" всё: дразнящее тепло, полуулыбка, почти стон. Минхо делает шаг назад. Лицо было нейтральное. Уши же пылают. Что со мной? Хёнджин ждёт Хана после пары, чтобы вместе дойти до его кабинета. — Ты вчера был… интересный, — хмыкает он, — Я аж два раза пересмотрел фотку. Какой у тебя софт-бой вайб. — Это всё для зрителей, — отвечает Джисон с тем самым коварным прищуром. Они подходят к кабинету. И Хан замечает их. Минхо и Чанбин стоят чуть поодаль у стены. Притворяются, будто что-то обсуждают, но глаза постоянно скашиваются на Хёнджина и Джисона. Попались. — Ну что, прощаемся? — говорит Хан вслух. Хёнджин кивает, уже тянется обнять. Но не успевает. Джисон быстро встаёт на носочки и целует его. В губы. Коротко, но слишком явно, чтобы это могло показаться случайностью. Хёнджин замирает, ошарашенно таращась на Хана. — Что… это было? — Пока, Хёнджин, — отвечает Джисон с игривой полуулыбкой и разворачивается, проходя в кабинет. Чанбин чуть не роняет телефон. — МАТЬ… — шепчет он, — ЭТО... ЭТО... Минхо молчит. Губы сжаты в линию. Сердце колотится. Зачем ты это сделал? Почему у меня сжались кулаки? Он делает вид, что не заметил ничего. Что он спокоен. Но внутри что-то трещит. Он не вспоминал, как дошёл до клуба. Просто шёл куда-то, подальше. От лица Хана. От этой чертовой сцены с поцелуем. В губы. Он его поцеловал в губы. На глазах у меня. Знал, что я смотрю. Специально. Зачем? Минхо сидел в баре, крутил в руке бокал с виски и делал вид, что слушает какую-то девушку, которая уже минут пять льёт в уши что-то про музыку. Он не слушал. Он просто смотрел сквозь неё. Улыбался фальшиво. Только чтобы не думать. — Так может… ко мне? — её рука скользнула по его бедру, а голос стал ниже. — Да, может, — бросил он с усталой полуулыбкой и встал. Они едва добрались до квартиры. Она едва успела захлопнуть дверь, как он притянул её к себе, начал целовать, срывать с себя футболку, будто хотел выжечь из себя всё это. Эту дрожь в груди. Этот жар, оставшийся после “Минхо-хен” на губах Хана. Он пытался. Целовал. Трогал. Но как только она легла на кровать и прошептала: — Ты хочешь меня? …тело не отреагировало. Минхо замер. Ничего. Пусто. Ни желания. Ни возбуждения. Ни намёка на то, что он сейчас действительно "тут". Он сжал зубы, отодвинулся. — Прости. Мне надо идти. — Что? — девушка встала, прижимая простыню к груди. — Ты издеваешься? Минхо уже натягивал джинсы. — Это не ты. Просто… забыл, что я вообще хочу. Через двадцать минут он стоял на балконе у себя дома, курил и смотрел в ночь. Ты, блядь, совсем поехал. Что это было? Он вспомнил, как Джисон встал на носочки. Как прикрыл глаза, целуя Хёнджина. Как потом прошептал "Пока". Минхо зажал лоб ладонью. Почему это жжёт меня изнутри? Почему я хотел, чтобы он так целовал меня?

***

Следующее утро встретило Джисона странным беспокойством в груди. Он думал, что будет весело, ну, немножко позлить, немножко пошалить. Но когда зашёл в корпус, первым, кого увидел, был Минхо. Он стоял у шкафчиков, говорил с каким-то из старших. Чуть наклонив голову, с полуулыбкой. Джисон уже знал эту улыбку — она была редкой. Не для всех. Особенной. Для него. Но сегодня — нет. — Минхо-хен, — тихо позвал он, подходя ближе. Минхо перевёл взгляд на него. Медленно. Спокойно. Холодно. — А, ты. — Я… эм. Просто… — Хан по привычке хотел ляпнуть что-то игривое, но тут же сбился. — У тебя всё? — Минхо даже не сделал шаг ближе. Только прищурился. — …Да. — Тогда не мешай. — Он обернулся обратно к своему собеседнику. И снова та улыбка. Теплая. Лёгкая. Парень что-то бросил, и Минхо хмыкнул, слегка хлопнув его по плечу. — Дурной ты, конечно, — с усмешкой. А Хан стоял. И чувствовал себя воздухом. Нет, хуже. Лишним. С этой стороны всё выглядело просто: он сделал шаг, а его оттолкнули. И теперь весь день в голове будет вертеться только одно: эта улыбка. Но не ему.

***

Прошло четыре дня. Хан не флиртует. Не смеётся. Даже Хёнджин, который уже почти предвкушал победу в идиотском споре, начал нервно коситься на него. — Эй, Джисон, — неуверенно позвал он после тренировки. — Всё норм? — Угу. — Короткий ответ. Без взгляда. Он ни с кем не разговаривал. Ни с девочками из команды поддержки, ни с футболистами. Даже с друзьями, с кем обычно болтал между парами. Стал другим. Затих. Отдалился. А Минхо... Минхо тоже отдалился. Они не разговаривали с той самой сцены. Не переписывались. Не пересекались. А если и пересекались — Минхо смотрел сквозь него. Точно так же, как Джисон теперь старался смотреть сквозь него. Но… не получалось. Он видел. Видел, как тот смеялся в столовой с другим. Как кидал на кого-то свою настоящую, мягкую, немного усталую улыбку. Ту самую, которую Джисон раньше видел на себе. И в этот момент внутри всё сжималось. Почему ты теперь такой? Почему не со мной?.. Он прятал глаза, закусывал губу, но сердце всё равно трещало. Сегодня он не смог уснуть. Прокручивал в голове каждую сцену. Как отдаляются. Как становится чужим. Как Минхо... стал не его. А ведь, кажется, никогда и не был. — Мы берём чёрно-красную гамму или всё-таки синюю с серебром? — голос Юны звучал настойчиво, но Джисон едва на него реагировал. — Чёрно-красную, — пробормотал он, не поднимая глаз от планшета с эскизами костюмов. — Выразительнее. — Согласна, — кивнула она, склонившись ближе. — Хан, ты в порядке? Обычно ты споришь. Он выдохнул, сжав пальцами край стола. — Всё норм. Просто хочу, чтобы наша команда выебала остальных на этих соревнованиях. — Опа, — хмыкнул кто-то из парней. — Вот это настрой. Мне нравится. Юна лишь усмехнулась и потянула его за рукав: — Значит, ты в деле? — До конца. — Он выпрямился и впервые за долгое время улыбнулся. Пусть не так, как раньше. Но хотя бы попытался. Он устал чувствовать себя пустым. Устал бегать мыслями за тем, кто его теперь даже не замечает. Если Минхо может улыбаться другому, то Джисон тоже найдёт во что вложить силы. Группировка поддержки начала тренироваться усерднее. Джисон влился в ритм — давал советы, корректировал движения, шутил, даже громко смеялся. Но каждый раз, когда он смеялся, в голове всплывало одно лицо. Ли Минхо. Твою ж мать... И всё равно он делал вид, что не чувствует ничего. Потому что если показать, насколько это больно — упадёт. А он обещал себе: не упасть. Поле было живым. Громкий свист, стук мячей, крики, смех. Жара, будто сама хотела испытать всех на прочность. На противоположной стороне — команда поддержки. Девчонки были в коротких тёмно-синих юбках и облегающих топах. Парни — в карго и кроп-топах, чуть блестящих от пота. И среди них — Хан Джисон. Его кроп сидел на нём слишком хорошо. Кожа ловила свет, ключица блестела, как в чёртовой рекламе. Он смеялся с Юной, откидывая волосы со лба. Потом — перехватил бутылку воды и сделал пару глотков, запрокинув голову. — Чёрт… — вырвалось у Хёнджина. Он стоял рядом с Минхо, сжимая мяч в руках, уставившись на Джисона, как зачарованный. — Это преступление. Абсолютное. Минхо сжал зубы. Сделал вид, что завязывает шнурки. Ему не нужно было видеть, чтобы помнить. Тело Хана. Его шея. Его голос. Он уже знал это наизусть. Но он же сам отдался этой игре. Сам решил быть холодным. Сам дал ему уйти. А теперь что? Завидовать каждому взгляду Хёнджина? Минхо поднялся, выпрямился, и глаза всё-таки дрогнули — на секунду. Джисон стоял, поправляя подол футболки, которая задралась, открывая немного живота. — А ты чего такой кислый, а? — Чанбин хлопнул его по плечу. — Завидуешь? Или всё-таки жалеешь? — Сосать иди, — отрезал Минхо, отталкивая его. — О, началось. Джисон между тем не замечал взгляды. Или делал вид, что не замечает. Он был в режиме "не чувствую ничего". Смеялся, подкидывал мяч ногой, ловил его обратно. Но где-то внутри, каждый раз, когда взгляд Минхо скользил по нему, сердце всё равно дёргалось. Почему ты не смотришь нормально? Почему ты делаешь вид, что тебя нет? Он тоже устал. А Хёнджин? Он сгорал. В прямом смысле. И не только от солнца. Он теперь не сводил глаз с Джисона, откровенно пялился. Минхо это замечал. И начинал закипать. Опять. Опять этот грёбаный взгляд. Прекрати смотреть на него, как будто он твой. Но он молчал. Потому что если скажет хоть слово — сгорит сам. Полдень плавил воздух, превращая поле в жаркую ловушку. Солнце било прямо в затылок, пот стекал по вискам и спине. Минхо выругался про себя и в один момент решительно сдёрнул с себя футболку, вытер ею лоб и повесил на ближайшую ограду. На несколько секунд всё будто замерло. Ли Минхо — как ожившая статуя. Тело, будто выточенное из камня, но при этом живое, упругое, опасно красивое. Широкие плечи, плавно переходящие в рельефные руки, на которых вены будто выступали в знак постоянного напряжения. Пресс — чёткий, будто тенью прорисованный. Грудная клетка поднималась и опускалась с лёгкой дрожью после бега. Каждое его движение было словно выстрел. — Вот дерьмо… — тихо прошептал кто-то из девчонок в группе поддержки. Хёнджин обернулся на них с ухмылкой. — Кто бы мог подумать, что Минхо такой… милитаристично-сексуальный. Но Джисон… Он как раз отворачивался в этот момент. Или делал вид, что отворачивается. Он сцепил пальцы на бутылке с водой, заставляя себя смотреть в другую сторону, что-то спрашивать у Юны. Смех был чуть громче обычного. Он даже поправил рубашку какого-то парня рядом просто так, чтобы занять руки. Но в груди всё равно что-то сдавливало. Почему мне кажется, что это тело — не просто красивое? Почему я думаю, что знаю, как оно пахнет? Минхо между тем выпрямился, бросил взгляд в сторону Хана. Тот не смотрел. Конечно, не смотрит. — Холодно, да? — бросил он сам себе под нос с горечью. И всё-таки остался без футболки. Пусть сгорит. Пусть смотрит. Или хотя бы сделает вид, что это его не задевает. Палящее солнце разливало жар по полю, будто специально испепеляя и так натянутую атмосферу. Минхо стоял у края площадки, делая вид, что поправляет щитки. На самом деле он смотрел. Смотрел, как Хан, вытирая лоб тыльной стороной руки, направляется к Хёнджину. У него в руках бутылка воды полупустая, чуть прохладная, с запотевшими стенками. — На, — Хан протянул бутылку и улыбнулся. — Ты сегодня выложился, как будто это финал чемпионата мира. Хёнджин усмехнулся, приняв её. — Ну, у меня был достойный зритель, — подмигнул он. Минхо скривился. Хан что-то ответил — легко, весело, с той особенной искоркой в глазах, которой раньше... раньше делился с Минхо. Они что-то обсуждали мимоходом, просто пара слов, но потом обнимались. Настоящие, крепкие объятия. Не "дружеские похлопывания по спине", нет. Хан прижался к нему с лёгкой улыбкой, и на секунду выглядел... Счастливым. Минхо почувствовал, как у него засвербело за грудиной. Пальцы, сжимающие бутылку, побелели от напряжения. Пусть они просто друзья. Пусть это неважно. Пусть мне всё равно. Слухи поползли быстро, как обычно. Сначала тихие шёпоты в раздевалке. Потом в чатах. «Слышал, Хан с Хёнджином мутит?» «Они ж обнимались прямо при всех. Думаю, они уже давно...» «Он выглядел так, будто после секса, честно...» Минхо получил скрин с голосовыми сообщениями от однокурсника. Прочитал. Не стал слушать. Пальцы дрожали от ярости. Он что, правда счастлив с ним? Он обнимает его на глазах у всех, и даже не смущается? Когда-то он смущался, глядя на меня… Он бросил телефон на скамейку, сжал кулаки и шумно выдохнул. — Тупо, — прошипел он себе под нос. — Всё это... тупо. Но внутри было слишком много огня, чтобы верить в равнодушие.

***

— Ты это слышал? — Чанбин подлетает к Минхо с видом человека, который вот-вот взорвётся от сплетен. — Что? — холодно бросает тот, не поднимая взгляда от бутылки с водой. — Ну... говорят, Хан и Хёнджин типа… не просто обнимались. Что он, ну, ты понял, Хан не просто так сиял. Говорят, Хёнджин так его обработал, что тот теперь и спать не может один. — Чанбин расплывается в ехидной улыбке, не совсем понимая, в какую больную точку сейчас бьёт. Минхо резко отставляет бутылку, его челюсть будто сводит. Он смотрит в сторону поля, где Хан как ни в чём не бывало с кем-то болтает, всё ещё в этом чёртовом кроп-топе, с растрёпанными волосами и щёками, розовеющими от солнца. — Пиздец, — выдыхает Минхо, сжав кулаки. — Чего? — не понял Чанбин. — Да нихуя. Слушай, если этот идиот реально трогал Хана… — Он не заканчивает. Просто смотрит, как тот смеётся. Счастливый. С кем-то другим. Это бесит. Это сжигает изнутри. И он даже не имеет права злиться. Слухи продолжают ползти. Кто-то смеётся. Кто-то обсуждает слишком громко, как «Хан, оказывается, любит постарше и поувереннее». Минхо не слушает. Или старается. Но в голове только одно: а вдруг это правда? Вдруг Хан реально позволил Хёнджину быть ближе, чем он сам когда-либо был? И всё равно, каждый раз, когда Джисон появляется в поле зрения, в сердце что-то дёргается. Он смотрит на него украдкой. Как дурак. Как тот самый придурок, что влюбляется в тишине и сам же себя за это ненавидит. И вот в один из дней после тренировки, когда Хан снова сидит рядом с Хёнджином и что-то шепчет тому на ухо. Минхо срывается. Он не подходит. Он не говорит ничего. Просто уходит раньше всех, оставляя Чанбина с коротким «Если ещё раз увижу, что он к нему так прижимается — отвечаю, сломаю кому-нибудь челюсть». И никто не решается шутить больше. Ни о Хане. Ни о Хёнджине. Особенно при нём.

***

Джисон не сразу замечает, но потом всё встаёт на свои места. Сперва это взгляд. Резкий, будто прожигающий насквозь. Потом молчание. Тяжёлое, наэлектризованное. И вот они пересекаются у кулера после тренировки, и Минхо мимоходом бросает Хёнджину: — Остынь немного. А то перегреешься от его улыбки. Слова вроде бы в шутку, но глаза совсем не смеются. Джисон замирает. Он не глупый. Он всё видит. Всё чувствует. И ему... приятно. Приятно знать, что внутри этого холодного, неприступного Минхо всё же есть место для него. Даже если это место — сплошная ревность, даже если оно прячется за острым языком. Но он не поддаётся. Не делает шаг навстречу. Хочет, чтобы Минхо сам пришёл. Сам понял, чего хочет. А Минхо тем временем не спит. Его телефонный экран — это пытка. Он открывает переписку с Хёнджином снова и снова. Хотя в ней всего одно сообщение. Всего несколько слов, отправленных спустя пару часов после того обеда, когда Джисон и Хёнджин сидели слишком близко, смеялись слишком громко и выглядели слишком... счастливыми. > «Его талия такая тонкая. А этот зад… Думаю, я влюбился.» Минхо стискивает зубы. Он знает, что Хёнджин пишет это нарочно. Он знает, что тот просто играет. Но в груди всё равно будто вырастает холодный комок. Он закрывает глаза, представляя Джисона. Его голос, мягкий и уверенный. Его взгляд, в котором он мог утонуть, если бы позволил себе. Его руки, тёплые, цепкие. Его талия. Его зад. Чёрт. Минхо отворачивается от телефона и сжимает подушку. Ему плохо. Он злится. На себя. На Хана. На Хёнджина. На всех. Но больше всего — на себя. За то, что боится влюбиться по-настоящему.

***

На поле стояла тягучая жара, но даже она не могла сравниться с тем, как воспламенился воздух в тот самый миг. Джисон слегка смеялся над чем-то, что сказал Хёнджин. Они стояли слишком близко. Слишком легко переговаривались. И вот — прощание. Обычное, короткое. Объятие. Но пальцы Хёнджина вдруг смело скользнули вниз, сжав то, что ему точно не принадлежало. Хан вздрогнул, быстро отступил на шаг, смущённо поправляя кроп-топ и краем глаза оглядываясь по сторонам, надеясь, что никто не заметил. Но кто-то заметил. Минхо. Он замер на месте, сердце как будто перестало биться. Потом заколотилось так сильно, что отдавало в пальцах. В висках. В груди. Он смотрел, как Хёнджин уходит к раздевалке, ни о чём не подозревая. А Джисон, ничего не говоря, просто остался стоять на месте, будто немного потерянный. И Минхо сорвался. Он прошёл сквозь толпу, не замечая ничего вокруг, и резко схватил Джисона за запястье. Не сильно, не грубо, но настолько уверенно, что Хан только удивлённо вскинул взгляд. — Что?.. — выдохнул он, но Минхо уже вёл его за собой. Молча. Мощно. Не давая шанса вырваться или отказаться. Они оказались за корпусом, где не было никого. Только солнце, тень от здания и натянутая, как струна, тишина. И тогда Минхо резко разворачивает Джисона, прижимает к стене, ставя руки по обе стороны его головы. Близко. Слишком близко. Их лица почти соприкасаются. И Минхо смотрит прямо в его глаза не мигая, не отступая. — Он прикоснулся к тебе, как будто имел право, — выдыхает он. Голос сиплый. Сдержанный. Задыхающийся от эмоций. Хан открывает рот, но ничего не успевает сказать. Только моргает, всё ещё не веря в происходящее. — Почему ты это позволил? — почти шепчет Минхо. — Почему ты улыбаешься ему?.. Почему ты... его? Он дышит тяжело. Его руки дрожат. И взгляд, полный боли, гнева и желания. Хан тихо произносит: — Я думал, ты больше не хочешь знать, к кому я улыбаюсь. Тишина. Пауза. И в ней вся та нежность, которую Минхо пытался заглушить внутри себя. Он медленно опускает одну руку, его пальцы ложатся на талию Джисона. И всё, что он может выдохнуть — это: — Я хочу. Но не умею быть правильным. И тогда Хан опускает взгляд. И впервые — не отвечает. Только его дыхание становится чаще. И этот момент тянется между ними, наполненный напряжением до предела. Минхо смотрит на него, как будто впервые. Как будто всё до этого было иллюзией, притворством, дурным сном. А теперь, вот он, Джисон, с влажными от жары волосами, с раскрасневшимися щеками и непокорным сердцем, которое всё это время било в унисон с его собственным. Тишина между ними будто загустела, и Минхо всё ещё держит руку на его талии, но больше не сжимает, не давит. Просто держит. Как будто боится, что Джисон снова исчезнет в тени Хёнджина. В чужих объятиях. Но вдруг Хан делает шаг навстречу. Поднимает руки и осторожно берёт лицо Минхо в ладони, как нечто хрупкое. Впервые за всё это время он не отшучивается. Не прячется. Не строит баррикады из слов. — Я люблю тебя, — тихо говорит он. Просто. Без драмы. Без просьбы о взаимности. Как будто давно уже знал ответ. Минхо будто замирает. Его дыхание сбивается, губы приоткрываются, а в глазах на миг мелькает испуг. Но затем он медленно кивает, опуская взгляд, как будто признаётся самому себе: — Я тоже. Сильно. Слишком. И тогда Хан делает то, чего Минхо точно не ожидал — обнимает его. Медленно. Бережно. Плотно прижимается, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Вдыхает сладкий, почти сказочный аромат карамельных яблок от его кожи. Минхо резко моргает. Словно весь его гнев, страх и ревность вытекают из груди вместе с этим объятием. Его руки обвивают Джисона в ответ, крепко. Упрямо. Словно он клянётся больше никогда его не отпускать. А потом он делает то же самое, прячет лицо в волосы Хана, вдыхая аромат клубники, мягкий, успокаивающий, будто обещание, что теперь всё будет по-другому. С этого дня всё и правда меняется. Они не говорят никому. Не спешат. Они просто есть. Где-то между тренировками, сдержанными взглядами через поле, случайными касаниями в коридоре и смс «сладких снов» глубоко за полночь. Это их маленький, тайный мир.

***

Хан больше не подпускает его так близко. Это не потому, что Минхо что-то сказал, нет. Минхо, напротив, вообще ничего не говорил. Он просто молчаливо держал Джисона за руку в темноте, обнимал его в переодевалке, когда все расходились, и целовал в висок, прежде чем отпустить на тренировку. Хан сам понял, всё, что было раньше с Хёнджином, закончилось. Он по-прежнему смеялся с ним, болтал и иногда вместе с ним уходил с поля, но больше не позволял себе ничего физического. Ни обнимашек, ни случайных касаний. Когда Хёнджин пытался коснуться его талии, Хан мягко отстранялся. А когда однажды тот снова хлопнул его по заднице в шутку, Джисон лишь сухо бросил: — Так не надо. Мы же друзья, да? Хёнджин застыл. Он не дурак. Он видел перемены. Видел, как взгляд Хана стал мягче, но не к нему. Как тот спешил переодеться, чтобы успеть уйти с поля пораньше. Как на перемене не задерживался в компании, а кому-то писал. Видел, как он прячет улыбку, когда приходит уведомление на телефон. Как стал меньше флиртовать и вообще будто остепенился. И в какой-то момент Хёнджин начал подозревать. Первые догадки пришли внезапно. Когда он видел, как Минхо вдруг замолкал, если Хан подходил слишком близко. Как в глазах того мелькал тот самый, мерзко знакомый блеск, когда он смотрел на Джисона. Этот взгляд. Этот взгляд, которым смотрят на своё. И тут пазл начал складываться. Он вспомнил, как Минхо увёл Хана за корпус. Как после этого они оба ходили тихими, как мыши, а потом стали куда более... спокойными. Тихое счастье в глазах Хана, нежность в действиях Минхо. И тогда Хёнджина накрыло. Он не любил Хана. Не интересовался его душой, голосом или смехом. Он просто хотел иметь. Особенно то, что так хорошо ложилось в ладонь. То, что он запомнил с того самого обнимания на поле. Теперь эта часть Джисона принадлежала кому-то другому. И Хёнджин начинал сходить с ума.

***

Дождь начал моросить ближе к полуночи. Окна слегка дрожали от ветра, капли мягко стучали по подоконнику. Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, с кружкой в руках. Джисон стоял у стола, разбирая какие-то тетради, но мысли давно были не о бумаге. — Всё ещё не спишь? — Минхо повернул голову, его голос был тише обычного. Хан кивнул, развернулся и медленно подошёл ближе. Встал перед ним, а потом опустился на колени, забирая из рук Минхо кружку и ставя на тумбочку. — Тебе нельзя столько думать по ночам, — прошептал он, склонив голову. Его ладони медленно скользнули к щекам Минхо, прикасаясь к ним нежно, бережно, будто боясь разбить. Минхо ничего не сказал. Он просто смотрел на Джисона так, как никто никогда не смотрел. — Я люблю тебя, — сказал Хан. Без лишней игры, без кокетства, без маски. Голос дрожал. — Я не знаю, что с нами будет дальше, но я люблю тебя. По-настоящему. Минхо выдохнул, почти беззвучно. И затем, будто не веря себе, коснулся пальцами ладоней, прижимающихся к его лицу. Провёл по запястьям, обхватил пальцы, и его голос тоже дрогнул: — А я тебя. Хан прижался к нему, медленно, как будто не веря, что может. Обнял, склонившись к его плечу, вдыхая сладкий запах яблок в карамели. Минхо обнял его в ответ, зажмурившись. Его пальцы сжались на спине Джисона чуть крепче. — Знаешь, — прошептал Минхо. — Ты пахнешь клубникой. Это сводит меня с ума. — Клубникой? — хмыкнул Джисон в его шею. — Это шампунь. Не дорогой. — Всё равно самый любимый, — прошептал Минхо и покачал его чуть на руках, будто убаюкивал. Они сидели так долго. Без поцелуев. Без спешки. Только касания. Только тепло, которое проникало под кожу. Никакие слова уже не нужны.

***

Слухи не утихали. После той тренировки, после того объятия с Хёнджином и особенно после того, как кто-то шепнул, что видел, как тот сжал Джисону зад. Коридоры начали шипеть. Ничего не было сказано в лицо, но за спинами, громче, чем когда-либо. «Подстилка Хёнджина.» «Ты видел, как он сам к нему лез? Неудивительно, что тот не держится.» «Говорят, они встречаются. И Хан неплохо так… ублажает.» Минхо не сразу реагировал. Он знал: если броситься в драку на первом слове, то Джисону станет только хуже. Но когда однажды после тренировки он услышал, как кто-то у раздевалки выдохнул с усмешкой: «Ну, у Хёнджина теперь точно лучшая мотивация тренироваться» — он не сдержался. Подошёл. Спокойно. Молча. Но глаза были острые, как ножи. — Повтори, — тихо, почти ласково, но так, что парню стало не по себе. — Чего?.. Да я просто… — Повтори. Но уже не шепотом, — Минхо сделал шаг вперёд, наклоняясь ближе. — Если ты такой смелый, давай скажи это в лицо Хану. Или мне. Парень попятился. Промямлил что-то и сбежал почти бегом. Минхо выпрямился. За его спиной, у двери, стоял Джисон. Он слышал всё. И он понял. В тот вечер он не стал говорить ничего. Просто подошёл к Минхо, когда тот стоял в коридоре один, и взял его за руку. — Спасибо, — просто сказал он. Минхо сжал его пальцы. Улыбнулся. Грустно. — Они не знают, что значит тебя любить. А я знаю.

***

Поздний вечер. Парк за кампусом был почти пуст, только шорохи деревьев и шелест опавших листьев. Тусклый фонарь отбрасывал мягкий свет на скамейку, где сидели они. Джисон укутан в тёмную толстовку, Минхо рядом плечом к плечу, будто так легче дышать. Они говорили тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушать это хрупкое спокойствие. — Знаешь… — начал Минхо, глядя на его руки, — я до сих пор не верю, что ты рядом. Что ты — мой. Джисон улыбнулся, чуть опустив взгляд. — Я тоже не верю, — признался он, — иногда мне кажется, ты исчезнешь. Как сон. Минхо наклонился ближе. Их губы встретились осторожно. Никакой спешки, только тепло, только дыхание друг друга. И в этот момент не было ни слухов, ни Хёнджина, ни футбольной команды — только они. Только этот украденный вечер и целый мир, уместившийся между двумя стуками сердец. Их никто не заметил. В парке никого не было. Они остались в этой ночной тишине, в своём крошечном укрытии, где можно любить без страха.

***

На следующий день кампус гудел, как улей. По коридорам шептались, в групповых чатах мелькали смайлики и адрес коттеджа, а на доске у входа кто-то жирным маркером написал: "Пятница. 21:00. Весело будет всем." Организатор — Юн Сохён, полузащитник с манией устраивать масштабные вечеринки, лично прошёлся по футбольной команде и группе поддержки. Его улыбка обещала алкоголь, громкую музыку и хаос. Хан получил приглашение почти мимоходом — просто Сохён бросил ему флаер, кивнув. — Будешь? — спросил тот, оглядывая Хана с ног до головы. — Скажи, что будешь. Без тебя не весело. — Может быть, — пожал плечами Джисон, засунув флаер в карман карго-шорт. Он чувствовал на себе чей-то взгляд, слишком хорошо знал этот вес холодного взгляда на затылке. Минхо стоял чуть поодаль. Разговаривал с кем-то из команды, делал вид, что ничего не слышал. Но пальцы на его руке подрагивали, и челюсть была сжата сильнее, чем нужно. Вечеринка через два дня. Никто пока не знал, к чему она приведёт. Но в этом воздухе уже витало что-то опасное и вкусное. Два дня пролетели незаметно. Между тренировками, сообщениями на поздней ночи, украдкой перехваченными взглядами и мелкими касаниями — всё казалось будто сон. Но теперь сон стал реальностью. Минхо и Джисон шли бок о бок по узкой дорожке к коттеджу, приглушённый свет фонарей освещал их фигуры, а прохладный ветер играл с краями куртки Хана. Он засмеялся — тихо, как будто сам себе, и поднял взгляд на Минхо. — Все будут там, — шепнул он. — А нам всё равно. Минхо не ответил. Просто остановился и притянул Хана за талию, губами прижимаясь к его губам — сначала осторожно, затем с жадностью. Джисон среагировал сразу, приоткрыв губы, и звук их поцелуя потерялся в шелесте деревьев. Минхо держал его осторожно, будто боялся нарушить что-то хрупкое. Но Хан вдруг перехватил его руку и медленно, не отрывая взгляда, положил её себе на ягодицу. Минхо будто задохнулся, пальцы инстинктивно сжались, и Хан, подавшись ближе, выдохнул в его губы с лёгким стоном. Это звучало так искренне, так обжигающе, что у Минхо пересохло в горле. — Мы опоздаем, — прошептал Джисон, но в голосе не было ни капли сожаления. — Пусть, — ответил Минхо, но всё же они пошли дальше. То, чего они не знали, — за деревьями, в нескольких шагах от них, в темноте стоял Хёнджин. Его глаза полыхали ревностью, кулаки сжимались, ногти впивались в ладони. Он не мог поверить, что Хан, его Хан, так смотрел на Минхо, что позволял тому такие вещи. Он отвернулся, кипя от злости. Месть уже зарождалась в его голове. На самой вечеринке всё было шумно, тесно и неоново. Кто-то включил музыку, кто-то уже начал танцевать, алкоголь лился рекой. Под вечер компания сгрудилась в круг — классика: "Правда или действие". Хан сидел рядом с Минхо, их колени соприкасались. Когда очередь дошла до Хёнджина, он как будто ждал этого. — Джисон, правда или действие? Хан поднял глаза. — Действие. И тогда, с мрачной ухмылкой, Хёнджин выдал: — Поцелуй меня. В губы. С языком. На виду у всех. В комнате повисла тишина. Кто-то фыркнул, кто-то ахнул. Джисон замер, как и Минхо. Но если Хёнджин думал, что это закончится его победой.. — Нет, — твёрдо сказал Хан, встретившись с Хёнджином взглядом. — Я не буду. Тишина в комнате стала глухой. Кто-то хихикнул в неловкости, кто-то застыл в ожидании. Но Хёнджин не собирался отступать. Он потянулся вперёд, ловко перехватил запястье Хана и, прежде чем тот успел вырваться, резко посадил его к себе на колени. — Действие — есть действие, — хмыкнул он, и в его голосе была уже не игра, а яд. Хан замер. Его сердце колотилось в груди как бешеное. Он даже не мог сразу сообразить, как реагировать — шок парализовал. Руки Хёнджина уверенно легли ему на бёдра, скользнули к ягодицам, сжали. Он приблизился, слишком близко, горячее дыхание коснулось кожи Хана. Минхо встал в ту же секунду, как только тот оказался у него на коленях, но не сразу подошёл — он наблюдал секунду, две, пока в его глазах не вспыхнул чистый огонь. Он был тенью. Бурей. И уже через миг оказался рядом. Хлёсткий звук пощёчины разорвал воздух. Громкий, резкий, словно удар молнии в сердце комнаты. Хёнджин замер. Все замерли. Минхо тяжело дышал. Его взгляд был таким, каким его ещё никто здесь не видел — убийственно спокойным. — Ещё раз дотронешься до него без его согласия — я тебе руки сломаю, — прошипел он. — Я серьёзно. Он перехватил Хана за талию, мягко, но решительно поднял его с чужих колен, прижал к себе и вывел из круга, даже не глядя на остальных. Они шли молча. Только шаги глухо отдавались по асфальту, только ночь тянулась над ними, пахнущая листвой и чем-то безнадёжным. Минхо шёл чуть впереди, всё ещё сжимающий ладонь Хана — крепко, но бережно. Как будто боялся отпустить и потерять. Сначала Хан молчал. Потом начал всхлипывать. Потом слёзы текли уже беззвучно — солёные, щемящие, как будто вымывающие не только страх, но и унижение, и шок. Минхо почувствовал, как рука в его ладони задрожала. Он остановился, обернулся. — Джисон… — тихо, почти шёпотом. Хан опустил голову. Плечи дёрнулись. Он заплакал по-настоящему, всхлипывая, сжав кулаки у груди. Минхо подошёл ближе и молча прижал его к себе. Обнял. Не так, как тогда — сдержанно, будто кто-то может увидеть. А по-настоящему. Как будто хотел растворить его в себе. — Всё хорошо. Всё… уже хорошо, — прошептал он ему в волосы, целуя макушку. — Я рядом. — Мне страшно было… Я… он... — Хан запнулся, прячась в его груди. — Мне так противно. — Это не твоя вина. Ни на секунду. Понял? — твёрдо сказал Минхо. — Ты не сделал ничего плохого. Это он перешёл границу. Не ты. Они так стояли долго, пока дыхание Хана не стало ровнее. Пока его пальцы не перестали сжиматься в ткань Минхо на груди. Потом они дошли до квартиры Минхо. Минхо не отпустил его даже там. Только проводил на кухню, достал воду, плед, включил тёплый свет. Снял куртку с Хана и обнял снова. — Останься сегодня, — попросил он. — Не потому что ты слабый. А потому что я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Хан кивнул. А потом, уткнувшись носом в его шею, прошептал: — Спасибо, что пришёл тогда. Я… думал, если бы ты не встал… Минхо ещё крепче прижал его к себе. — Я всегда буду вставать. Всегда. На кухне пахло мятным чаем. Они сидели на полу, прямо напротив друг друга — в старых футболках, в мягкой тишине, будто весь внешний мир остался за пределами этой квартиры. Только свет лампы мягко подсвечивал их лица, только чай тихо остывал в кружках. — Он правда хотел меня, — тихо произнёс Хан, обхватив руками чашку. — Не как человека. Как… игрушку. Минхо молчал. Он смотрел на него, прищурившись, будто пытался стереть из Хана все отпечатки чужого желания. Нежеланного. — Я хочу, чтобы ты знал, — Минхо опустил голос, — ты для меня не про тело. И даже не про лицо. Хотя, будь честен, ты, чёрт возьми, самый красивый человек, которого я когда-либо видел. Хан усмехнулся, устало, но искренне. Он поставил чашку на пол и медленно протянул руку, касаясь пальцами щеки Минхо. — Я люблю тебя, — повторил он. — Я не боюсь это говорить. Минхо замер. Потом взял ладонь Хана в обе руки и прижал к своим губам. — Я тоже тебя люблю, — шёпотом. — Даже когда злюсь. Даже когда ревную. Даже когда боюсь, что ты уйдёшь. Он склонился ближе, их лбы соприкоснулись. Хан закрыл глаза. Поцелуй был сначала медленным, почти молитвенным. Их губы изучали друг друга заново — с доверием, с осторожной страстью. Хан слегка подался вперёд, и Минхо сразу оказался над ним, перехватывая инициативу. Он поднял Хана с пола, крепко держа за талию, и повёл в спальню, не разрывая поцелуя. Дверь захлопнулась за ними, оставляя позади чай, страхи и чужие руки. Минхо уложил его на постель бережно, как самое ценное. Он смотрел на него долго — как будто хотел запомнить. Минхо целовал его нежно, почти благоговейно, будто прикасался к чему-то священному. Каждый поцелуй — медленный, вдумчивый, будто он хотел убедиться, что Хан чувствует себя нужным, любимым, желанным. Его руки скользнули ниже, касаясь линии бедра, и Хан инстинктивно раздвинул ноги, пуская Минхо ближе. Дыхание участилось. В комнате было только их дыхание, тишина и еле слышный скрип матраса. — Ты уверен? — Минхо снова посмотрел ему в глаза, застыв, давая право передумать. Хан взял его за руку и поднёс к своему сердцу. — Я уверен. Я хочу быть с тобой. До конца. Минхо медленно опустился вниз, целуя каждый дюйм кожи, задерживаясь на впадине живота. Его пальцы осторожно скользнули между бёдер Хана. Один — медленно, с маслом, которое он заранее достал из тумбочки. Он делал это не спеша, следя за каждым выражением на лице Хана. Тот выгибался чуть навстречу, глаза прикрыты, дыхание срывается с губ. Его тело принимало это прикосновение как нечто давно ожидаемое. Минхо добавил второй палец — так же аккуратно, нежно, с перерывами на поцелуи в колени, в грудь, в шею. Он говорил что-то шепотом — слова, похожие на "ты идеальный", "ты мой", "я хочу, чтобы тебе было хорошо". Хан отвечал полустоном, полу-шёпотом, сжимая простыню и бёдра Минхо. Когда Минхо, наконец, вошёл в него, всё происходило плавно, сдержанно, с трепетом. Он держал лицо Хана в ладонях, не отводя взгляда, пока двигался внутри него — сначала медленно, с длинными, глубокими толчками, будто в унисон с дыханием. А потом чуть увереннее, чуть крепче, но всё ещё сдержанно, с заботой. С тем самым доминированием, что не про силу, а про контроль, про ведение, про защиту. Хан цеплялся за его плечи, шептал его имя, выгибался ему навстречу, отдаваясь целиком. Их ритм был наполнен желанием, доверием и чем-то очень хрупким — будто они боялись нарушить магию этого момента. И когда всё закончилось, Хан заплакал снова. Но теперь — от переполненности, от счастья. Минхо прижал его к себе, укрывая одеялом, касаясь губами влажных от слёз висков. — С тобой я не боюсь, — прошептал Хан. — И не будешь, — пообещал Минхо. Утро в квартире Минхо было наполнено солнечным светом и ароматом жареного хлеба. Хан проснулся первым, но долго не решался пошевелиться, уткнувшись носом в плечо Минхо, чьё дыхание было ровным и спокойным. Его кожа пахла карамельными яблоками и чем-то домашним, уютным, безопасным. "Это всё реально," — думал Хан, улыбаясь. — "Он теперь... мой." Он осторожно выбрался из-под одеяла, натянул футболку Минхо, которая едва прикрывала бедра, и пошёл на кухню — сварить кофе. Только он успел открыть шкаф, как за спиной раздался знакомый голос: — Ты решил сбежать после секса? Больно. Хан вздрогнул и обернулся. Минхо стоял, босой, взъерошенный, с полузакрытыми глазами, но с довольной ухмылкой. Он подошёл ближе и, не сказав ни слова, положил руки Хану на талию. А потом — ниже. Очень уверенно. — М-Минхо, — Хан чуть отшатнулся, краснея. — Утро же. Кофе… — Идеальное время, чтобы коснуться того, что теперь официально принадлежит мне, — Минхо шепнул ему на ухо и сжал одну из ягодиц так, что Хан чуть не уронил кружку. — Ты невыносим, — буркнул он, но не отстранился. Только прильнул ближе, уткнувшись лбом в его грудь. Минхо улыбнулся и поцеловал его в макушку. — Если бы ты видел своё лицо сейчас... Такое милое. Обожаю, когда ты стесняешься. Особенно после всего, что было ночью. Хан зажмурился и простонал в ладони: — Замолчи-и-и… — Нет. Я теперь имею право. А ещё право — вот на это. — Он снова шлёпнул Хана по заднице, от чего тот подпрыгнул и зашипел: — Минхо! — Да-да, любимый? — Я тебя убью. — Обнимешь? — …да. Они так и остались стоять у плиты — один красный, другой самодовольно довольный. И только кофе в кружке слегка подостыл, потому что их утро было вкуснее любого напитка. Они пришли в кампус вместе, но зашли с разных сторон. Хоть их отношения теперь были куда глубже, чем дружба, для остальных это были просто два знакомых студента. Хан пошёл на репетицию, а Минхо — на разминку, обещая встретиться после пар. Когда Хан закончил, он вышел из зала и чуть не столкнулся с Хёнджином. — О, — выдохнул он. Сердце сделало предательский скачок, но тут же успокоилось. Рядом не было Минхо, но воспоминания о его руках всё ещё грели кожу. Хёнджин выглядел иначе. Не высокомерным. Не самодовольным. Он казался… спокойным. Даже немного растерянным. — Можно… на пару слов? — спросил он тихо. Хан медлил, но кивнул. Они отошли к скамейке под деревом. — Я… хочу извиниться, — начал Хёнджин, не глядя в глаза. — За всё. За вечеринку. За то, как я себя вёл. Это было отвратительно. И неприемлемо. Хан молчал, слегка сжав пальцы. — Ты не обязан прощать, — продолжил тот. — Я… просто хотел, чтобы ты знал. Я тогда был идиотом. Я злился не на тебя. Даже не на него. А на себя. Потому что перепутал влечение с чувствами. И повёл себя, как озлобленный ребёнок. Он поднял глаза — в них не было фальши. Только стыд и что-то почти тёплое. — Знаешь, — сказал Хан мягко, — кулак Минхо, видимо, творит чудеса. Хёнджин усмехнулся. Грустно. — Ага. Вставил мозги обратно. Спасибо ему за это, если честно. — Я не держу зла, — сказал Хан после паузы. — Но… мы правда просто друзья. И больше ничего. — Понял. И это… правда. Ты с ним выглядишь счастливым. Это раздражающе красиво. Хан рассмеялся. — Слишком красиво, чтобы позволять тебе снова трогать мою задницу. — Справедливо, — кивнул Хёнджин. Они встали. Пожали друг другу руки. И разошлись — без обиды, без напряжения. Просто как люди, которые пережили что-то глупое и вышли из этого чуть взрослее. Минхо ждал Хана у библиотеки. Когда тот наконец вышел из здания, уже было темно — фонари рисовали мягкие ореолы света на асфальте. Улыбка Хана сразу осветила вечер. — Прости, задержался, — сказал он, подбегая. Минхо взял его за руку, переплёл пальцы. — Всё нормально. Пойдём домой? — Пойдём. Они шли медленно, никуда не торопясь. Ветер трепал волосы, воздух был свежим, и в нём будто бы витала тишина перед чем-то новым. — Я говорил с Хёнджином, — вдруг сказал Хан, чуть тише. — Он… извинился. Минхо остановился. — Правда? Хан кивнул. — Искренне. Сказал, что повёл себя, как ребёнок. И что ты, цитирую, «вставил ему мозги обратно кулаком». Минхо хмыкнул. — Ну, хоть польза от моего гнева. — Мне кажется, он правда осознал. И я… я не держу зла. Просто не хочу повторений. — Я горжусь тобой, — сказал Минхо после паузы. — Что не испугался, что не дал себя сломать. Что остался собой. Хан подошёл ближе. Минхо обнял его за талию, и их губы встретились — не спеша, но с жаром, который копился всё это время. — Спасибо, — прошептал Хан, уткнувшись в его шею. — За то, что ты — это ты. — Спасибо тебе, — ответил Минхо, касаясь его затылка. — За то, что доверяешь мне. Дома, всё было тихо. Они сели на пол, спиной к дивану, поставили две чашки чая на ковёр. — Никогда бы не подумал, что влюблюсь в такого странного парня, — сказал Минхо с улыбкой. — А я — в такого упрямого, — усмехнулся Хан, и их пальцы снова переплелись. Минхо вошёл в комнату, промокший после душа, волосы тёмными прядями падали на лоб. Хан ждал, сидя на краю кровати, в одном из его свободных худи. Их взгляды пересеклись — и будто щёлкнуло. Больше не нужно было слов. — Минхо, — голос Хана дрогнул. — Пожалуйста… сегодня не сдерживайся. Минхо подошёл ближе, опускаясь перед ним на колени, руки лёгли на бёдра Хана — с силой. Его взгляд стал глубже, темнее. — Уверен? Хан кивнул. Лицо горело, но в глазах — только желание. Только он. Минхо подмял его под себя, вминая в матрас. Снял худи одним движением, оголяя тонкое тело. Перевернул его на живот, мягко приподнял бёдра. Губы Минхо скользнули по позвоночнику, оставляя горячие поцелуи. Он ловко использовал смазку, не спеша подготавливал пальцами, двигаясь уверенно — грубо, но с вниманием. Хан стонал в подушку, хватался за простыню. — Минхо... ещё… — голос прерывался на вдохах. — Я могу… я хочу... — Тогда прими меня, полностью, — голос Минхо был хриплым, грудным, он касался его уха, ощущая, как дрожит тело под ним. Когда он вошёл, толчок был глубоким и резким — Хан вскрикнул, но не от боли, а от насыщенности ощущений. Минхо держал его за талию, грубо вжимал в себя, двигаясь ритмично, сильно. Их стоны сливались с глухими ударами тела о тело. Минхо наклонился, прикусил мочку уха, шепча: — Ты с ума меня сводишь… ты только мой. Хан только кивал, не в силах говорить — его губы были прижаты к подушке, пальцы вцеплены в ткань. — Скажи, кому ты принадлежишь, — прошипел Минхо, вжимаясь глубже. — Тебе… тебе… только тебе, — выдох Хана был сорван и охрипший. Он кончил первым, громко, с надрывом, и это свело с ума Минхо — он последовал за ним почти сразу, захлебнувшись в поцелуе между лопаток, сжимая бедро так, что, возможно, останется синяк. Когда всё закончилось, они лежали рядом — сбивчивое дыхание, дрожащие пальцы, липкий пот на висках. — Это было… — Хан прижался лбом к его плечу, едва дыша. — Невероятно, — прошептал Минхо. — Ты сделал меня самым счастливым ублюдком в этой квартире. И Хан рассмеялся сквозь дыхание, всё ещё зарываясь в его кожу, где пахло карамелью, кожей и любовью. Хан проснулся первым. Минхо спал, положив руку на его талию, будто даже во сне не хотел отпускать. Его дыхание было ровным, волосы мягко спадали на лоб, а губы чуть приоткрыты. Он выглядел почти мальчишкой — совсем не тем, кто несколько часов назад заставлял Хана задыхаться от удовольствия и страсти. Хан осторожно повернулся к нему лицом, подложив ладонь под щёку, долго разглядывал его. Сердце колотилось тихо, но настойчиво — от любви. Настоящей, нежной, до боли желанной. Он не пошёл на занятия. Ни он, ни Минхо. Позже, когда Минхо проснулся, их день превратился в медленный сон наяву. Они лежали под одним пледом, пили горячий чай с клубничным вареньем, ели тосты, которые постоянно подгорали, потому что Минхо норовил приобнять Хана со спины прямо у плиты. Его ладони — уверенные, тёплые — привычно скользнули к бёдрам, а потом… ниже. — Минхо! — Хан рассмеялся, запыхавшись. — Это уже третий раз за утро! Я сгорю, а не тосты. — Ну и что, — буркнул Минхо, прижавшись губами к шее. — Ты сам виноват. Ходишь тут в одних моих шортах и футболке, попой дразнишь. Я теперь имею официальное разрешение трогать её. В любое время. Где угодно. Хоть на кухне. Хан заливается краской и отворачивается, уткнувшись в плечо парня. — Извращенец… — Влюблённый извращенец, — поправил Минхо, скользнув ладонью по пояснице и чуть сжав, от чего Хан тихо вздрогнул. — И мне очень нравится, когда ты стонешь утром. — Минхо! — тот запинается, но не вырывается. — Ты… ты просто ненормальный. — Но твой, — шепчет он, касаясь губами уха. — Только твой. Они провели весь день дома: валялись на диване, дурачились, смотрели старые фильмы, ели лапшу из одной тарелки. И в каждом взгляде, каждом касании, даже в молчании между ними — чувствовалась тишина, полная любви. Тишина, в которой можно было жить. Новый участник группы поддержки появился внезапно — переводной студент с факультета дизайна. Его звали Ха Джэён, высокий, с яркой улыбкой, подкачанный и явно уверенный в себе. С первых же тренировок он стал активно общаться с Ханом — шутил, помогал с растяжкой, носил ему воду и постоянно касался плеча, когда обращался. — Он просто дружелюбный, — пожал плечами Хан, когда Минхо склонился над ним, вытаскивая из его рюкзака завтрак, как обычно. — Слишком дружелюбный, — буркнул тот, сжав пластиковую крышку контейнера чуть сильнее, чем следовало. — И глаза у него не на том уровне. Он не смотрит тебе в лицо, когда ты говоришь. Он пялится… — Минхо тяжело выдохнул. — Ты знаешь куда. Хан едва не поперхнулся яблоком. — Господи, ты что — следишь за ним? — Я наблюдаю, — сухо ответил Минхо. — И если он ещё раз уставится на твою шею, я забуду, что обещал тебе не устраивать драк на тренировках. — Минхо… — Хан потянул его за рукав, пытаясь успокоить. — Он не знает, что мы вместе. — Он даже не должен знать. Он должен чувствовать, что ты занят. Что ты мой. В голосе Минхо звучала не просто ревность — там была тревога, угроза, собственничество, которое он обычно тщательно скрывал. Но с этим парнем… что-то внутри него словно щёлкнуло. И в какой-то момент — как раз после вечерней тренировки — он заметил, как Джэён наклоняется к Хану слишком близко. Что-то говорит на ухо, и тот смеётся. Невинно. Без флирта. Но смех, эта открытая, тёплая реакция Хана — словно нож в грудь Минхо. Позже, когда они вышли за территорию стадиона, Минхо резко притянул его за руку к себе, заглядывая в глаза. — Ты мне доверяешь? — Конечно, — Хан опешил. — Что случилось? Минхо не сразу ответил. Его взгляд был тяжёлым, губы сжаты. Он долго смотрел, как ветер треплет волосы Хана, как тот смотрит на него — честно, открыто, как всегда. — Тогда… держись от него подальше, — прошептал он. — Он не просто друг. — Минхо… — Он желает тебя. Я вижу это, Хан. Я чувствую. И если он дотронется до тебя, особенно туда… я не сдержусь. Хан кивнул. Тихо. Медленно. Его взгляд смягчился. — Хорошо. Только не злись, ладно? Мне никто, кроме тебя, не нужен. Минхо наклонился, легко коснулся губами его лба и прошептал: — И мне ты нужен. Только ты. На тренировке было шумно — музыку включили громко, девушки обсуждали новую форму, а парни с футбольной бегали по полю, словно от этого зависела их жизнь. Хан растягивался у края, в коротких шортах и тонкой футболке, сосредоточенный и привычно игнорируя чужие взгляды. Но Джэён, сукин сын, не игнорировал. — Помочь тебе с растяжкой? — с улыбкой предложил он, присаживаясь рядом. — Всё нормально, — мягко отказался Хан, но тот уже положил руки ему на талию. А через пару секунд — на задницу. Не просто коснулся. Он сжал её, как будто имел на это право. — Эй! — Хан резко отстранился, пытаясь убрать его руку. Но Джэён не отводил взгляда, словно тестировал границы. — Ты такой упругий... — пробормотал он с ухмылкой, но в этот момент Хан не выдержал: оттолкнул его резко, почти с болью в движении. — Не трогай меня больше. Я не даю на это разрешения. Понял? Все вроде бы обернулись слишком поздно. Но одна пара глаз видела это от и до. Ли Минхо. И он уже не знал, что внутри него пульсировало сильнее — гнев, ярость или просто желание разорвать этого ублюдка на части. Позже. После тренировки. Переулок за спортзалом. Минхо ждал. Оперся на стену, вытянув пальцы, сжав челюсть до хруста. Когда Джэён вышел один, он даже не успел понять, что происходит, как оказался прижатым к кирпичной стене с кулаком Минхо на воротнике. — Ты кто, чтоб лапать моего парня? — тихо, без крика, но так, что волосы дыбом. — Чего?.. Он не сказал, что с кем-то встречается! — А тебе надо, чтоб он сказал? — зарычал Минхо, ударяя кулаком рядом с его головой. — Или ты не видишь разницы между согласием и тем, что ты сделал? Джэён попытался вывернуться, но Минхо вжался в него ближе. — Повторишь это ещё раз — и я не просто руку сломаю. Я тебя поставлю на место, так что забудешь, как зовут. — Я… я не знал. Прости. — Не мне извиняйся. Скажи это Хану. А потом — исчезни. Он отпустил его резко, и Джэён пошёл прочь, спотыкаясь. Минхо остался в тени, всё ещё дыша тяжело, ощущая, как внутри всё кипит. Минхо не мог оставаться в этом холодном переулке, где ещё недавно был готов разорвать на части того парня. Его желание поднималось, почти касаясь самой вершины ярости. Но как только он снова увидел Хана, сидящего на скамейке возле тренажерного зала, с его мягким взглядом и тёплым, таким знакомым выражением лица, всё успокоилось. Минхо подошёл, сделав шаг назад в реальность, где не было больше места для гнева. Его лицо стало мягким, почти невидимым в свете уличных фонарей. — Эй, — сказал Хан, когда Минхо присел рядом. — Как тренировочка? Минхо потер свою шею, сконцентрировавшись на звуке его голоса, что звучал как самая нежная музыка для его ушей. — Нормально... — Минхо ответил, а его голос был почти незаметным. Он наклонился вперёд, коснувшись плеча Хана. — Ты как? Хан улыбнулся, увидев ту искреннюю мягкость, которая просочилась через жёсткость Минхо. — Всё как обычно. Но ты выглядишь... как-то по-другому. — Хан пожал плечами. — Ты в порядке? Минхо посмотрел на него, слабо улыбаясь, глядя в его глаза, как будто сам не мог понять, почему его так тянет к этому человеку. Он всегда был таким диким, агрессивным и жёстким, но рядом с Ханом... он просто терялся. — Да, всё нормально, — прошептал Минхо, не зная, как выразить чувства, которые внутри, но знал одно: сейчас он был готов быть рядом с ним, защищать его. И его мир стал немного теплее с этим признанием. Он потянулся, мягко положив руку на плечо Хана. Это было не что-то жёсткое или требующее чего-то больше. Это было просто... прикосновение, полное доверия. Тонкое, но тянущее. — Ты не против, если я буду твоим милым котиком? — с улыбкой спросил Минхо, всё ещё глядя в его глаза. Хан растянул губы в ответной улыбке, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он почти забыл про всё вокруг, когда Минхо оказался рядом. — Ты и так уже мой котик, — тихо ответил Хан, его рука мягко прикоснулась к руке Минхо. — Только теперь ты мне не сбежишь. Минхо нежно провёл рукой по его руке, сжимая её с уверенностью, но нежностью, перед тем как медленно потянуть его к себе, чтобы обнять. Они оставались в этом мгновении, среди ночи, где всё было только для них. Минхо и Хан сидели на диване в квартире Минхо, освещенной только мягким светом лампы, создающим уютную атмосферу. Всё было как обычно — тишина, их спокойные разговоры, но теперь атмосфера была другой, более интимной. Минхо, сидя рядом, взглянул на Хана, который был погружён в разговор. Но в его глазах была определённая искорка. Внезапно Минхо почувствовал, как его желание поговорить о важном нарастает, и он решился. — Хан, — начал он мягко, всё ещё глядя в его глаза. — Ты… часто остаёшься у меня. Всё больше и больше. Что если мы сделаем это официально? Хан остановился, удивлённо смотря на Минхо, не сразу понимая, о чём тот говорит. Его сердце пропустило удар, и в голове мгновенно возникли вопросы. — Что ты имеешь в виду? — спросил Хан, стараясь скрыть лёгкое смущение. Минхо улыбнулся, но в его глазах была уверенность, решимость. — Что если ты съедешь ко мне? Тебе и так нравится проводить время здесь. Почему бы не сделать это постоянным? Хан застыл. Он не верил своим ушам. Всё это время, проведённое у Минхо, стало для него чем-то таким естественным, что он даже не задумывался, насколько они близки. Но предложение Минхо было другим. Это было серьёзно. — Ты серьёзно? — спросил Хан, его голос едва слышен. Минхо мягко кивнул. — Да. Почему бы и нет? Ты уже почти живёшь у меня. Так что… как насчёт того, чтобы сделать это официально? Чтобы у нас было место, которое можно назвать домом. Хан почувствовал, как его сердце ускоряет ритм. Мысли начали смешиваться в голове. Он всё это время проводил с Минхо, и мысль о том, чтобы быть с ним не просто ночью или после тренировки, но каждый день… Это было как мечта, которую он даже не осмеливался представить вслух. Он задумался, затем улыбнулся, ощутив, как в груди разливается тепло. — Ты… ты правда хочешь этого? — спросил Хан, чуть наклоняя голову, чтобы увидеть, как Минхо воспримет его сомнения. Минхо подался ближе, положив руку на колено Хана. Его взгляд был полон нежности, но и решимости. — Я хочу этого. Хочу, чтобы ты был рядом, чтобы ты чувствовал себя здесь как дома. Я не хочу, чтобы ты уходил. Хан почувствовал, как его грудь наполнилась чувством уверенности. Всё, что ему нужно было, это быть рядом с Минхо. И если Минхо предлагал такую близость, такую стабильность, почему бы и нет? — Тогда… да, я согласен, — с лёгкой улыбкой сказал Хан, всё ещё не веря, что это действительно происходит. Минхо нежно схватил его за руку, потянул его к себе и обнял. В этот момент он почувствовал, как легко стало дышать. Все их сомнения и страхи исчезли, оставив только ощущение, что они на правильном пути. — Это будет лучший шаг, Хан, — прошептал Минхо, вдыхая запах его волос, обнимая крепче. Хан просто кивнул, закрыв глаза и наслаждаясь этим моментом. Они были здесь, вместе, и теперь всё становилось ещё более реальным, чем когда-либо прежде. Прошло семь месяцев с тех пор, как Хан и Минхо начали жить вместе. Они привыкли друг к другу, их повседневная жизнь стала рутинной, но в этом была своя прелесть. Утренний кофе, совместные ужины, вечера, проведённые на диване с фильмами или разговорами. Кажется, что всё стало настолько привычным, что они не замечали, как время пролетает. Но, как это часто бывает, идеальный быт не всегда продолжается без сучка и задоринки. Однажды вечером, после долгого дня, Минхо и Хан сидели за ужином, беседуя, как обычно. Разговор начал сворачиваться на шутки, и Хан, в своём типичном весёлом настроении, сказал что-то насчёт того, как Минхо не умеет готовить. Минхо, не ожидая такой лёгкой провокации, решил пошутить в ответ, что Хан всё-таки не может даже дышать на кухне без того, чтобы что-то не разбить. — Ты даже яйца всмятку сварить не можешь, — с улыбкой сказал Минхо, поднимая ложку с едой. — Это потому, что ты всегда забираешь у меня всё время на кухне, — подыграл Хан, смеясь. Именно эти слова, казалось бы, безобидные, стали началом того, что превратилось в настоящий конфликт. Минхо вдруг резко убрал ложку, и его лицо потемнело. Он почувствовал, как его раздражение накапливается. Это была не просто шутка. В его голове это звучало как недовольство его усилиями, как будто Хан не ценил всё, что Минхо делал для них обоих. А если говорить честно, он чувствовал, что, несмотря на их совместную жизнь, что-то недосказанное оставалось между ними. — Это не смешно, — ответил Минхо холодно, его тон изменился. Хан замолчал, почувствовав перемену в атмосфере. Он удивлённо посмотрел на Минхо, не понимая, почему его обычная шутка вызвала такую реакцию. — Минхо, что с тобой? — спросил Хан, глядя в его глаза. Минхо встал из-за стола, начиная перебирать тарелки, делая вид, что его раздражает не только Хан, но и ситуация в целом. — Просто мне надоело, когда ты всё время шутишь на тему того, что я ничего не умею, — сказал Минхо, его голос становился всё напряжённее. — Эй, я просто шутил, — начал оправдываться Хан, но почувствовал, как его тоже начинает накрывать волну раздражения. — Почему ты всегда так резко реагируешь? Минхо не мог понять, почему это стало для него настолько важным. Он сам не мог объяснить, почему эта шутка, казавшаяся такой безобидной, так его задела. В его голове начали круться мысли о том, что Хан будто стал воспринимать их отношения как что-то само собой разумеющееся, а он сам был просто частью его рутины. Это раздражало его. — Ты постоянно напоминаешь мне, как много всего я не умею, — проговорил Минхо, сжимая кулаки. — И это начинает надоедать. Хан почувствовал, как его сердце начало стучать быстрее. Он не ожидал, что всё так перерастёт. Это было больше, чем просто шутки. Это был настоящий конфликт, хотя казалось бы, только что они смеялись и наслаждались временем вдвоём. — Ты что, с ума сошёл? Я никогда не думал, что мои слова могут так тебя зацепить, — сказал Хан, его лицо омрачилось. Он встал, пытаясь подойти к Минхо, но тот отстранился. — Мне нужно время, — сказал Минхо, пытаясь успокоиться, но его голос звучал глухо. Хан не знал, что делать. Он не хотел, чтобы это стало настоящей ссорой, но он чувствовал, как между ними образуется пропасть. Он не хотел потерять Минхо, не хотел, чтобы его лёгкие шутки стали причиной чего-то большего. Но Минхо был другим. Его обиды были глубже, чем он мог представить. — Минхо, послушай, я не хотел тебя обидеть, — сказал Хан, пытаясь найти правильные слова. Минхо в ответ просто махнул рукой и ушёл в комнату, закрыв за собой дверь. Хан стоял, не зная, что делать, и ощущал, как их отношения начали трещать по швам. Этот вечер стал началом их первого серьёзного конфликта. Всё казалось таким простым, но в этих словах было что-то большее, что они не могли понять друг в друге. И теперь, когда Хан остался один в пустой кухне, он задумался, что, возможно, им нужно было больше времени, чтобы понять друг друга и научиться решать такие моменты. Прошло уже четыре дня с той ссоры. Они всё ещё жили вместе — в одной квартире, одной кухне, одной кровати. Казалось, ничего не изменилось: общие ужины, фильмы по вечерам, мягкие подушки на диване. Но всё было иначе. Между ними повисла тишина, натянутая, как тонкая струна, которую оба боялись задеть. Не было больше случайных поцелуев в щёку, привычных обнимашек со спины на кухне, когда один мыл посуду. Не было привычного "я скучал", не было даже взгляда, полного нежности. Только молчание. Тонкое, режущее. Минхо вначале думал, что это пройдёт. Что Хан подойдёт первым. Но прошло больше суток, и в груди становилось всё пустее. Он начал понимать, что не просто задел Хана… он его обидел. Глубоко, по-настоящему. А главное — сам страдал от этого не меньше. И когда на четвёртый вечер он снова увидел, как Хан тихо сидит на диване, укутавшись в плед, с глазами, устремлёнными куда-то в пустоту, внутри у Минхо что-то надломилось окончательно. Он вышел из квартиры, ничего не сказав, и вернулся минут через тридцать — с небольшим пакетом. Там были любимые сладости Хана — те самые, что он покупал ему в начале их отношений, когда ещё только учился угадывать вкусы и радовать мелочами. Он встал перед Ханом, нервно переступая с ноги на ногу, будто вернулся в день признания. — Это тебе, — тихо произнёс он, протягивая пакет. Хан чуть вздрогнул, поднял глаза. Минхо не был уверен, что тот вообще заговорит. — Прости меня, — выдохнул он. — Я повёл себя, как идиот. Мне нужно было просто сказать, что мне стало страшно. Что я боюсь быть недостаточным. А не молчать. Не злиться. Не отдаляться от тебя. Хан посмотрел на пакет, потом снова на Минхо… и в следующее мгновение бросился к нему, уронив плед, прижимаясь к его груди так крепко, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет. — Я скучал, — выдохнул он в горло Минхо. — Так сильно скучал… Я даже спать не мог нормально… я просто… я хотел, чтобы ты сам подошёл. Что бы ты понял, как мне больно. Я не хотел злиться… но я злился, — его голос дрогнул, а в уголках глаз появились слёзы. Минхо крепко обнял его в ответ, проводя ладонью по спине, укладывая подбородок на его плечо. — Прости, малыш, — прошептал он. — Я тоже скучал. Безумно. Я сходил с ума, не прикасаясь к тебе. Я такой дурак… Хан всхлипнул и сжал его ещё крепче, пряча лицо в его шее. — Ты мой дом… — выдохнул он. — Без тебя ничего не имеет вкуса. Минхо улыбнулся сквозь слёзы и поцеловал макушку. — Я больше не позволю тебе чувствовать это снова. Их примирение было тихим, тёплым, почти шёпотом. Но в нём было всё: прощение, любовь, страх потерять и счастье снова держать друг друга в объятиях. Казалось бы — всего четыре дня. Какие-то сто часов. Но для них это было вечностью. Пустой, безвкусной и холодной. И когда наконец всё рухнуло — стена, напряжение, страх — они будто разом вспомнили, насколько сильно нуждаются друг в друге. Минхо сидел на диване, а Хан устроился у него на коленях, прильнув всем телом, обвивая руками за шею, не отводя взгляда ни на секунду. Они говорили что-то тихо, несвязно — обрывки фраз, шепот, всхлипы, смех, поцелуи. Бесконечные поцелуи. В висок. В щёку. В губы. Порой неловкие, порой — долгие и такие, что перехватывало дыхание. Минхо не мог насытиться этим — мягкостью губ Хана, его дыханием, его теплом. Казалось, он боялся, что если отпустит — тот исчезнет. — Боже, как же мне тебя не хватало… — прошептал Минхо, прижимаясь лбом к его скуле. — Я думал, сойду с ума. Хан всхлипнул, целуя его в шею, почти судорожно. Его пальцы крепко вцепились в ткань футболки на спине Минхо. — Больше так не делай… пожалуйста… — выдохнул он. — Я хочу быть рядом всегда. Минхо только кивнул, сжимая его крепче, будто боялся, что это всё — сон. В какой-то момент Хан тихо отстранился, посмотрел на него, уткнулся носом в щёку — и снова поцеловал. Этот поцелуй уже был другим. Не слезливым, не утешающим. Глубоким. Голодным. Как будто их тела тоже скучали. — Пойдём в спальню? — прошептал он, пряча взгляд. — Нет, — Минхо усмехнулся и поднял его чуть повыше на коленях, чтобы встретиться с глазами. — Останься здесь. Я не хочу терять даже минуту. И он снова поцеловал его, на этот раз медленно, с напором, с жаром. Руки легко скользнули под футболку Хана, гладя его спину, будто заново узнавая текстуру кожи. Тот выгнулся в ответ, тихо задыхаясь в поцелуй, прижимаясь ближе. Дальнейшее было будто во сне: ткань одежды, сброшенная в спешке, сплетённые ноги, горячее дыхание и тяжёлые вздохи. Минхо был нежен, но сдерживать себя полностью уже не мог — Хан сам просил этого. Просил глазами, губами, телом. Они любили друг друга всеми своими обострившимися чувствами: с рывками, с крепкими хватками, с тихими стонами в темноте, с поцелуями на каждой точке тела. И даже когда всё закончилось, они не отстранились. Остались там же, на полу, под пледом, в обнимку. Сердца стучали в унисон. — Минхо? — прошептал Хан, уткнувшись носом в его ключицу. — Мм? — Спасибо, что вернулся ко мне. — Я никогда и не уходил, глупый, — выдохнул Минхо и поцеловал его в макушку. — Я просто немного потерялся. Но теперь нашёлся. Снова. Здесь. С тобой. Утро выдалось особенно тихим. Воздух был полон какой-то особенной мягкости — такой бывает только после ночи, когда сердца наконец нашли путь друг к другу. В квартире пахло постельным теплом, кожей и чем-то уютным, едва уловимым. Хан проснулся первым — зарывшись носом в шею Минхо, лениво прижавшись всем телом, как будто даже во сне боялся потерять его снова. Он медленно поднял голову, наблюдая, как Минхо спит. Спокойный, расслабленный. Свет утреннего солнца золотил его ресницы и щеку. Хан невольно улыбнулся, осторожно погладил пальцем его щеку, а потом — шею, ключицу, грудь. Минхо чуть вздрогнул, а затем, всё ещё с закрытыми глазами, притянул Хана ближе. — Доброе утро, — пробормотал он с хрипотцой. — Доброе… — Хан коснулся губами его скулы. — Я хотел встать раньше и приготовить тебе кофе. Но… — Но ты слишком сладкий, чтобы отпускать тебя из объятий, — пробурчал Минхо, не открывая глаз. — Ещё пять минут. — Ты так всегда говоришь. — Потому что это правда, — усмехнулся он и чуть приподнялся, прижимая Хана к себе, кладя руку на его задницу, почти автоматически. Хан захихикал, шлёпнул его по плечу. — Ты теперь везде хватаешься. — Мне разрешили, — сонно улыбнулся Минхо. — Особенно утром. Особенно на кухне. Особенно если ты только в футболке и трусах. — Извращенец, — Хан всё ещё смеялся, целуя его в губы. — Ладно. Пошли. Готовить завтрак. Минхо потянулся, зевнул и, всё ещё не выпуская Хана, перевёл его под себя. — Через пятнадцать минут. Сначала — утренние поцелуи. И правда, они ещё долго просто целовались, лениво, медленно, будто некуда было спешить. Всё вокруг было — "их". Их утро. Их постель. Их дом. А потом уже были обнимашки у плиты, кофе в любимых кружках, глупые разговоры и треки на фоне. Был смех, прикосновения, то самое привычное тепло — и бесконечное, простое счастье быть рядом. Гостиная была убрана до блеска. Минхо, в редком порыве аккуратности, даже протёр плинтуса — Хан наблюдал за этим с выражением лёгкого ужаса и восторга вперемешку. На столе уже стояли закуски, газировка и пара бутылок вина — лёгкое, студенческое застолье в честь «нашего первого совместного ужина с друзьями». — Если ты ещё раз поднимешь подушку, чтобы посмотреть, ровно ли она лежит, я отберу у тебя права на диван, — пригрозил Хан, держа две тарелки с фруктами. — Я просто хочу, чтобы всё было идеально, — буркнул Минхо. — Мы теперь "живём вместе". Это звучит слишком официально, чтобы опозориться грязной лампой. Когда раздался звонок, Хан пошёл открывать, а Минхо схватил его за запястье, резко развернул и прошептал на ухо: — Только не будь слишком милым с ними. А то я забуду, что не имею права лапать тебя при посторонних. — Минхо, — хмыкнул Хан. — Ты всё равно забудешь. Минхо только усмехнулся. А потом двери открылись — на пороге стояли двое из команды поддержки, один из клуба комиксов и пара ребят из театрального. Все с шумом, весельем, мешаниной слов, быстро заполнили квартиру. Всё шло довольно гладко. Смеялись, пили вино, обсуждали глупости. Минхо вёл себя почти прилично, сидел рядом с Ханом, положив руку… ну, почти на спину. Почти. До тех пор, пока один из гостей не пошутил, что у них "такой уютный диван, прямо хочется тут остаться с кем-нибудь милым". Хан рассмеялся. Чисто, непринуждённо. И в тот момент Минхо не выдержал. Пока все повернулись к шутнику, чтобы его подъесть, он медленно скользнул ладонью по бедру Хана, обвёл пальцами внутреннюю часть ляжки — медленно, будто случайно. Хан вздрогнул, уставился на него. Минхо даже не смотрел — жевал чипсину, как ни в чём не бывало. — Прекрати, — прошипел Хан, склонившись ближе. — Я и не начинал, — невинно отозвался Минхо, уже легко сжимая его ляжку. — Минхо… — Ты так красиво засмеялся, малыш. У меня просто руки зачесались. Хан покраснел, пригрозил ему локтем в бок — но даже в этом движении была нежность. Гости ничего не заметили. Они говорили, смеялись, пили — а на диване Минхо с Ханом обменивались прикосновениями и взглядами, в которых было больше любви, чем можно выразить словами. Гости ушли ближе к полуночи. Дверь закрылась, оставив за собой только эхо шагов и лёгкий запах вина, перемешанный с апельсинами. Минхо обернулся — и нашёл взгляд Хана. Прямой, глубокий, будто выговоривший всё, что они сдерживали за вечер. — Ты просто решил свести меня с ума, да? — прошептал Минхо, подходя ближе. — А ты просто не умеешь держать руки при себе, — тихо ответил Хан, улыбаясь. Минхо протянул руку, коснулся его щеки — и тотчас потянул на себя, в поцелуй. Он был сначала мягким, но на фоне долгого напряжения быстро стал жадным, влажным. Хан обнял Минхо за шею, притягивая к себе, пока тот не опустился вместе с ним на диван. Хан оказался под ним, вытянув ноги, согнув одну в колене, а другая опустилась вдоль подушки. Минхо устроился между его бёдер, одной рукой уже расправляясь с пуговицами на его рубашке. — Подожди… — Хан выдохнул, чуть запрокинув голову, когда Минхо склонился к его шее и принялся целовать кожу, оставляя горячие, влажные следы. — Мы даже не дошли до спальни... — И не дойдём, если ты будешь продолжать так смотреть, — прошептал Минхо, спускаясь ниже. Его губы коснулись обнажённой груди Хана, языком он очертил линию соска и чуть прикусил его. Хан судорожно втянул воздух и застонал. Тихо, но с настоящим наслаждением. — Чувствительно? — Минхо поднял взгляд снизу вверх, не переставая ласкать его грудь пальцами и языком. Другую соску он зажал между пальцами, кружа, трогая, доводя до подрагивания. — Минхо… — голос Хана дрогнул, он зацепился ногами за его талию, притягивая ближе. — Скажи, если захочешь остановиться. — Не захочу. Слова растаяли в воздухе, когда Минхо потянулся к ремню, стягивая его, расстёгивая джинсы. Ловко, но не торопясь — будто хотел, чтобы Хан почувствовал каждое движение. Потом легонько развёл его ноги, склонился, чтобы снова поцеловать. И пока губы ласкали рот Хана, пальцы проникли внутрь, осторожно, с маслом, оставленным на кухне после готовки (в таких случаях Минхо всегда был предусмотрительным). Первый палец — мягкий стон. Второй — дрожь и полуприкрытые глаза. Минхо наблюдал за каждым выражением, каждым вздохом, пока не увидел, как Хан сам подался навстречу, требуя большего. — Пожалуйста… Минхо, давай уже... Он улыбнулся, выдохнул хрипло: — Как же я тебя люблю, — и одним движением оказался внутри. Глубоко, не сразу двигаясь. Позволяя телу Хана привыкнуть, обнять, принять. Поза была близкой, интимной: Хан лежал, полусогнув ноги, а Минхо прижимался к нему всем телом. Руки обнимали плечи, губы целовали каждый миллиметр кожи. Движения стали резче, когда Хан сам начал просить. Шёпотом, потом стоном. Минхо шептал ему слова любви на ухо, сжимал его бёдра, не забывая о сосках, которые всё ещё трепетали от каждого прикосновения. Когда всё закончилось, они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Пот, дыхание, сердцебиение. Минхо не сразу вытащился, продолжая обнимать. — Ты просто всё для меня, — выдохнул он. — И ты, — Хан прижался носом к его шее. — Только не лапай меня перед гостями, идиот. — Тогда мне придётся никого больше не звать. Утро выдалось мягким, как плед после стирки. Свет скользил по шторам, а в комнате стояла тишина, в которой можно было услышать дыхание. Хан проснулся первым — как почти всегда. Несколько минут он просто лежал, прижимаясь к спине Минхо, медленно вдыхая его запах. Минхо потянулся, всё ещё в полусне, и будто инстинктивно уложил руку на бедро Хана. — Доброе, — хрипло пробормотал он, не открывая глаз. — Угу, доброе. Надеюсь, ты не планируешь лапать меня, пока я не почистил зубы. — Я не лапаю, — Минхо зевнул. — Это контроль качества. Всё на месте? Всё упругое? Прекрасно. Спокойно живём дальше. — Минхо! — Хан фыркнул, но не отстранился. — Я тебе ванну включу, идиот. И полотенце не забудь в этот раз. — А может, вместе? Можем сэкономить воду. И мыло. И время. — И потерять хребет на скользком кафеле? Спасибо, но нет. Минхо притянул его к себе, зарываясь носом в волосы. — Ладно. Но знай — как только мы вылезем, ты в опасности. — Угроза принята. На кухне Хан колдовал с кофе и яичницей, накинув на себя только домашнюю футболку Минхо, которая едва прикрывала то, что стоило бы прикрыть. Минхо, разумеется, заметил. И, конечно, подкрался сзади. — Снова ты в моей футболке. Как будто просишься быть облапанным, — прошептал он, прижимаясь всем телом, а ладони легли чётко на его бёдра. — Минхо… мы уже… — Хан вздохнул. — Хотя ладно, делай что хочешь. Я соскучился. Минхо усмехнулся, провёл руками по внутренней стороне ляжек и прижал ближе. — Вот и славно. А я соскучился по твоим стонам. Особенно тем, что у тебя на кухне получаются. Хан, краснея, подался назад. — Мы готовим завтрак! Мы... нормальные! Сожительствуем! — Очень даже. Особенно если учесть, что моя рука прямо сейчас проверяет твою температуру изнутри бедра. — Убери, или я тебя укушу. — Хочешь меня наказать? Отлично. Я только за. После завтрака, когда они уже лежали на диване, уставившись в потолок, Минхо вдруг повернулся. — Слушай, я подумал. Раз мы уже почти год вместе. И ты всё равно живёшь у меня. Может, сделаем ремонт в ванной? Вместе. По-своему. — Ты хочешь пережить ремонт как пара? — Да. Проверка на прочность. — И ты не боишься, что я снесу стену и устрою душ прямо посреди спальни? — Если ты будешь мыться там голым — я за. Хан рассмеялся, закрыл глаза и лёг на грудь Минхо. — Давай сделаем. Ванну, жизнь, всё. С тобой можно. День был обычный, даже скучный — пасмурный, ленивый. Хан проснулся раньше и не нашёл Минхо рядом. Сначала немного растерялся, подумал — вдруг забыл, что сегодня годовщина? Но увидел на холодильнике записку: "Будь дома к восьми. Надень что-нибудь мягкое. И не корми себя — ужин будет." Хан не знал, куда себя деть от волнения. И всё же, его собственный подарок уже ждал — в коробке, перевязанной тёмно-синей лентой. Маленькое сердечко на боку коробки — и лёгкое, чуть слышное: мяу. Он целый месяц подбирал этого котёнка, даже списывался с приютом, пока не нашёл того самого. Дори. Малыш с дымчатой шерстью и острыми ушками, такой живой, будто родился для того, чтобы тереться о носки Минхо по утрам. Когда стрелки перевалили за восемь, дверь щёлкнула. Минхо вошёл, слегка растрёпанный, в руках — большой плоский пакет и коробка, пахнущая чем-то сладким и пряным. — Ты готов? — спросил он, с какой-то странной нежностью в голосе. — А ты? — Хан усмехнулся, подавая ему коробку. Котёнок потянулся наружу, промурлыкал что-то неразборчивое, и… Минхо замер. Просто смотрел, как будто перед ним не кот, а чудо. — Ты серьёзно?.. Это… — голос у него чуть дрогнул. — Это для нас? — Для тебя. Чтобы ты не забывал, что тебя любят даже в 7 утра, когда ты лезешь ко мне в душ с сонной рожей. Минхо рассмеялся — и вдруг резко притянул его к себе. — А теперь моя очередь, — прошептал он, вытаскивая из пакета плотный кожаный альбом. Внутри — страницы, оформленные вручную. Фото, подписи, разорванные билетики, стикеры, даже сушёные лепестки от их первого совместного букета. — Это… блин… — Хан сглотнул. — Ты… всё это хранил? Минхо кивнул. — С первого дня. Потому что знал — с тобой не будет "просто встреч". С тобой будет навсегда. Они сидели рядом, листали страницы, пока котёнок укладывался между ними, урча громко, как маленький мотор. Потом — плед, диван, мандариновый чай. Котёнок лез на руки. Хан на колени Минхо. Всё как надо. И в этой простоте была их магия. Когда стрелки перевалили за одиннадцать, свет в комнате остался только от гирлянды на подоконнике. Она бросала на стены мягкие, тёплые отблески, а в чашках остыла корица и мёд. Котёнок свернулся клубочком в кресле, на пледе, будто понял — время теперь только их двоих. Минхо сидел, притянув Хана к себе, обняв его за талию. Его пальцы лениво скользили по спине под футболкой, будто нащупывали ритм, которому хотелось следовать всю ночь. — Я до сих пор не верю, что ты со мной, — прошептал он, уткнувшись носом в висок Хана. — Каждый день просыпаюсь и думаю — а вдруг это всё сон? Хан повернулся, обхватил лицо Минхо ладонями, заглянул в глаза. — А если и сон, — шепнул он, — то пусть никогда не кончается. Их поцелуй был не торопливый, не жадный — но сдерживать себя уже не хотелось. В нём было всё, что накопилось за год: доверие, нежность, уважение, желание. Минхо поднял Хана на руки, так просто, будто делал это сотню раз, и понёс в спальню — не как трофей, а как сокровище. Комната встретила их полумраком, шелестом занавесок. Постель — тёплая, расправленная. Минхо положил Хана на простыни, не спеша, будто боялся вспугнуть момент, и лёг рядом. Пальцы — по щеке, по шее, по ключицам. Он изучал любимое тело снова, как в первый раз, будто за это время не наизусть, а только сильнее влюбился. Тела касались — легко, доверчиво. Хан шептал что-то тихое, неразборчивое, пока губы Минхо тонули в изгибах его тела. В их движениях не было суеты. Только ритм дыхания, сердцебиения, желания быть ближе. Настолько близко, насколько возможно между двумя любящими душами. Когда всё закончилось, когда дыхание выровнялось, а пальцы ещё лежали, переплетённые, Минхо поцеловал Хана в лоб и прошептал: — С годовщиной, любовь моя. — С нашим началом, — ответил Хан, уткнувшись носом в его шею. А у ног кровати, свернувшись клубочком, тихонько спал котёнок. Их маленький символ новой жизни. Тепла. Дома.