Учебные пособия и страсти

‎Ох, как тяжки будни учителей. С раннего утра вы на ногах, должны успеть за день огромное количество работы. В придачу ученики в преддверии нового года, как казалось, свирепеют. ‎ ‎Людвиг Крауц искренне жалел, что пошёл на учителя математики. Он человек довольно строгий, серьёзный. С отличием закончил школу, институт и все пророчили ему светлейшее будущее. В итоге он сейчас сидит в довольно грустном кабинете-учительской, проверяет тетради с гениальнейшими решениями по типу: «4² = 8» и прочий бред. Сейчас у него окно, поэтому он может позволить себе посидеть пару минут, отдохнуть… ‎ ‎С гулким стуком рядом с ним на стол опустилась чашка. Сразу запахло растворимым кофе. Чья-то аккуратная, но бледная рука поставила эту самую чашку перед Людвигом. Математик сразу понял, чья эта рука и с благодарностью глянул на владельца. ‎ ‎Внимательные глаза-льдинки Крауца пробежались по внешнему виду напротив стоящего. Внушительный рост, светло-светло пшеничные волосы аккуратной копной пушились на голове этого человека. Словно сибирский снег на холодном январском солнце светилась кожа, усыпанная мелкими блеклыми веснушками. Контуры лица были мягкими, точно слепленные из глины умелым скульптором. Отдельной прелестью сверкали аметисты глаз. Такие странно удивительные, необычные, проникновенные… Людвиг всегда смотрел на них завороженно. ‎ ‎— Спасибо, Иван, заставляешь меня жить дальше. — Крауц взял чашку в руки и отпил живительного напитка. ‎ ‎Иван Брагинский, или же учитель-филолог этой школы мягко улыбнулся товарищу и присел рядом. На его шее был обернут тёплый уютный шарф. Туловище было сокровенно укутано в свитер с объёмными вязанными мухоморами, что забавно болтались на каждом шагу. ‎ ‎Брагинский потянулся, хрустнул позвоночником и кинул быстрый взгляд на Людвига. Тот был как всегда одет с иголочки. Тёмный костюм отчётливо подчёркивал рельеф мышц и очень приятно натягивался в районе груди. Иван мысленно улыбнулся. Крауц был весьма и весьма привлекательным. Высокий, подтянутый блондин, с загорелой кожей, ай мечта всего союза! Ах, да, уже федерации. ‎ ‎— У тебя разве не урок? — задался вопросом математик, с недоверием поглядывая на коллегу. ‎ ‎Иван, что достал тетради для проверки сочинений, хохотнул. ‎ ‎— А у меня класса-то и нет. Сбежали, гады. Даже послушных ребят утащили. Один за всех и все за одного как говорится… Тьфу, недоросли. — Сердито, но в насмешливой манере сказал Брагинский. Ему было немного обидно, что класс сбежал с урока по его любимой повести — «Белые ночи» Ф.М Достоевского. — Не понимает это поколение Достоевского! Совсем! — Тут же горячо всхлипнул он. ‎ ‎Людвиг, как самый ответственный технарь… тактично промолчал. Не хватало ему лекции о том, насколько хорош Фёдор Михайлович и почему Настенька сделала правильный выбор. Признаться честно, Великого писателя он не понимал, но попасться под горячую руку преданного читателя не хотелось. ‎ ‎— А ты? У тебя же вроде сейчас физика должна быть? — Перевёл тему опечаленный уходом своих учеников, Брагинский. ‎ ‎— Сместили на урок ниже из-за внепланового мероприятия. — Вздохнул на это недоразумение Крауц. — Ей богу, сейчас бы уже домой собирался. ‎ ‎Брагинский хихикнул. Да, это точно. Они могли уйти пораньше, но нет. Пламенное спасибо завучу, что передала им информацию самым «первым». ‎ ‎ ‎Спустя пару минут раздался тихий смех Ивана, переходящий в истеричный хохот. ‎ ‎— Что такое? — Поинтересовался Людвиг с интересом заглядывая в сочинение пятиклассника Пети. ‎ ‎Учитель лишь всё так же смеясь, тыкает в какую-то строчку. Людвиг щурится, пытаясь разобрать эти иероглифы. ‎ ‎«…Герасим учил плавать ещё хуже, чем говорил…» ‎ ‎Людвига это немного улыбнуло, но не заставило смеяться. Он скользнул взглядом на следующую строку и действительно хохотнул. ‎ ‎ ‎«…Герасим пожалел Муму, поэтому он решил ее накормить, а потом топить…» ‎ ‎— Идиоты, ай, идиоты. — утирая слёзы смеха приговаривал Брагинский. ‎ ‎— Мне кажется русские дети не очень любят Муму. — Сказал Людвиг, вновь обращаясь к тетрадям. ‎ ‎— Они скорее осознать не могут, чего это их заставляют читать после «Маленьких принцев» мрачного Тургенева. Русская классика — на то и русская. Здесь страдают не только персонажи. Если боль испытывают и автор, и читатель и сюжетные герои, то это — шедевр русской литературы. — Улыбаясь и иронично проговаривая Иван ставит отметку «2» за это сочинение. Не переживай Петя, тебя тоже накормим перед тем как утопить. Русская гостеприимность и забота. ‎ ‎— Иногда идея сбежать в Германию меня заманивает. — Со вздохом, но улыбкой сказал Крауц. Но знал он, что все это бред. Никуда Иван его уже не отпустит. Как, собственно, и Людвиг его. ‎ ‎— Соглашусь поехать в Берлин исключительно в мае, как в 45-м… ‎ ‎— Я тебе сейчас...! ‎ ‎ ‎*** ‎ ‎Людвиг шагал по коридору, выискивая учеников. В актовом зале сейчас проходит новогодняя дискотека, музыка кричит громче собственных мыслей. и 100% кому-то из учеников приспичит покурить в туалете. Знаем, проходили. Пустой коридор эхом смакует его звучные шаги. ‎ ‎Никого не заметив, математик возвращается к парте, что вытащили в коридор. Он поморщился. Ему очень сильно хотелось домой, а не стоять тут караулить детей. Благо хоть рядом сидит Иван… а, он уснул. ‎ ‎Людвиг невольно засмотрелся. Брагинский всегда был похож на медведя. Такой высокий с первого взгляда, но такой мягкий на ощупь. Он видимо очень сильно вымотался с проектной сессией. ‎ ‎Математик протянул свои длинные пальцы к лицу Ивана и аккуратно коснулся щёки русского. Он и сам накренился к нему, чтобы спящий услышал сквозь сон его говор. ‎ ‎— Хэй, Иван Васильевич, подъём. — Шепнул он ему на ухо. ‎ ‎— Ну уж нет, немец… Я три ночи проверял контрольные работы у классов с 5 по 9… — Иван жалобно повернул голову и всмотрелся в лицо Людвига. Острые, явно присущие арийцам, черты лица красиво подчёркивались ярким светом школьных ламп. А эти глаза… Брагинский всегда тонул в этих светло-васильковых, но таких холодных омутах. Словно залитые смолой, те неизменно блестели на солнце и тускнели, когда Людвиг был зол. Ярость была к лицу Крауцу, но самая красивая эмоция на его лице — определенно нежность, с уверенностью кивал Иван. Когда серьёзное лицо изгибается в порыве чувств — Брагинский хочет лишь смотреть. Смотреть на то, как маленькие складочки на лбу разглаживаются, как прищуриваются, точно по-лисьему, глаза. Крауц не умел улыбаться так ярко. Но слабую, едва заметную тёплую ухмылку Иван любил больше, чем обжигающие улыбки голливудских звёзд. Возможно, только возможно, Иван перебарщивал. Но какая разница? Людвиг в непонимании уставился на сонного, такого лохматого, но одновременно с этим, милого Брагинского, что его сердце затрепетало. От чего-то стало так тепло, так щектоно-клокочуще на душе, что хотелось рассмеяться. — Знаешь, Людвиг. — Иван огляделся. Коридор до сих пор оставался пустым. До них доносились резкие и счастливые голоса учеников, но им было совершено не до них. — Что? — Крауц заинтересованно кидает взгляд на филолога. — Ты мне нравишься. Да, наверное это очень глупо и странно, особенно… У нас. Но я уже не могу сдержать этот рой пчёл, что скребётся у меня в душе. Когда я вижу твой взгляд на себе… Это так до странного приятно. — Брагинский звучал… очень искренне. В его глазах прослеживалась некая меланхолия, будто он всей душой верил в то, что Людвиг возмутится и оттолкнёт его. Крауц завис на пару секунд. Он перевел неловкий взгляд на свою руку, что до сих пор поглаживала бледную щёку Ивана, потом взор упал на самого Брагинского. Людвиг старался углядеть шуточный тон, старался найти хоть одно сомнение в этом чистосердечном признании… Но нашёл только безграничную тоску, словно Брагинский всегда был один… Ах, так и было. Ни в детском саду, ни в школе, ни далее он не смог найти друзей. От чего-то пугались они его проникновенной, удивительно чувственной натуры. Блуждая по улицам Петербурга, Иван невольно ощущал себя Мечтателем. Отчётливо было ощущение, что покинули вдруг его все мимолётные знакомства. Не кому было улыбнуться или сказать «Добрый вечер»… Лишь вечный его спутник — одиночество. В педагогику Иван пошёл… немного случайно. В один вечер подумалось ему: «Вот бы кто меня слушал.» И самый первый человек, что вспомнился ему — это его учитель литературы. Мужчина был средних лет, с забавной сединой на висках, но такой душевный и простой, что Брагинский невольно тянулся к его предметам. Читать он любил всегда, а послушать чтение других или самому с выражением исполнить монолог персонажа ему нравилось. В то время литература была для него отдушиной, такой славной возможностью сбежать в другой, красивый и романтичный мир, что Иван невольно тратил всё своё время на это. Даже на новом месте работы, школе, его сторонились. Уж слишком странным коллегам казалась его помешанность на своих предметах. Лишь один коллега его понимал. Математик до мозга костей — Людвиг Крауц. Поначалу они перепирались и спорили, но быстро их споры превратились в дружеские разговоры и обсуждения учебных пособий. Не без слухов осталась их тесная дружба. Школьники накинулись на мысль о том, что два нелюдимых учителя возможно ближе, чем им всем кажется. Один раз Иван даже нашёл скомканный рисунок, где они с Людвигом… Ох, ха-ха, ох уж эти гормоны подростков. В потоке воспоминаний, Людвиг не сразу услышал зовущий его голос. Спустя секунду, он оклемался и всё так же растерянно посмотрел на Ивана. — Я настолько тебя шокировал? Ха-ха. Даже грустно. — С улыбкой проговорил Иван, вставая со стула. — Что-ж, прости за бес... — Нет! Постой. Я… Я не уверен, что смогу дать тебе то, что ты заслуживаешь, Иван, но… — Крауц прикусил внутреннюю часть щеки. Все слова резко испарились из головы, будто Людвиг каждый день не репетировал своё признание. — Но я эгоистично хочу, чтобы ты был со мной. Что бы мы были вместе. — Сдавленно закончил он. Всё казалось таким смутным и странным, что Крауц начал думать, что это сон. Услышав это, ни секунды ни медля, Иван достаёт ключи из кармана, отворяет свой кабинет и, взяв в свою холодную руку ладонь Людвига, затаскивает его в класс. На последок, перед тем как закрыть за собой дверь, он оборачивается и видит удивлённую пару глаз. Ничего не сказав, он лишь подносит палец к губам и велит свидетельнице молчать. Крауц, что только отошёл от потрясения, смотрел на спину Ивана, закрывающего дверь. Ему было и радостно на душе, что его не отвергли, и страшно… Не понятно от чего. От того, что Брагинский может уйти? Что может мгновенно бросить его? Он не знал, но предпочёл насладиться хотя бы мгновеньем в соседстве сердца филолога. Развернувшись к Людвигу, Брагинский неловко улыбнулся. подошёл ближе, всматриваясь в такие любимые черты лица и… Просто любовался. Это было всё так близко и реально, что хотелось рыдать. Хотелось погладить эти жёсткие золотистые волосы, хотелось обнять человека напротив и никогда-никогда не выпускать из своего кольца объятий. Первый не выдержал Людвиг. Он аккуратно, с неприсущей ему нежностью наклонился к Ивану, взял в свои цепкие пальцы подбородок Брагинского и ели касаясь, так трепетно и нежно припал к его алеющим губам. Влюблённо выдохнув, Иван сам притянул Крауца за его галстук к себе и поцеловал уже более настойчиво, чем немец. Они не боролись за первенство, лишь изредка уступали друг другу, чтобы потом вновь слиться в одном поцелуе. Сейчас, именно сейчас их поцелуй значил на много больше, чем желание или страсть… Нет, эта была самая искренняя, такая лучистая и светлая любовь, что любовники прикрывали в довольном прищуре глаза, лишь бы не ослепнуть от яркого сияния их счастья.