foreplay of pain

                                                                                   Вязкая, всеобъемлющая тьма окутывала его со всех сторон. Она была его энергией, его стихией, напитывающей силой, что была стимулом к выживанию, к жажде этой жизни.       Жизни?... Нет.       Он способен лишь нести крах, превращать живое в мертвое, отнимать чужие жизни голыми руками. Его тело было соткано иглами боли, нитями жестокости. За годы заточения он научился питаться этой болью. И утолить этот голод казалось теперь невозможным.       Его глаза взирали на этот мир через тугую чёрную повязку с незыблемым отвращением. Ему претили все эти игры, в которые он был втянут асами. Он жаждал лишь одного — отмщения. Когда все эти девять измерений станут покорены им, а все преклонят колени и склонят головы перед ним. Но даже тогда огонь его гнева и ярости поглотит всё — пощада ему была неведома.       Воин стоял, пожираемый этой тьмой. На его губах застыла злая усмешка. В голове вспышками проносились воспоминания произошедшей накануне битвы. Сознание тщательно отбирало самое сладостное, самое желанное, минуя уже слишком обыденное — чужие жалкие жизни, что он отнял лишь взмахом руки; груды пепла и костей; пожар, поглотивший деревню.       Перед глазами вновь возникла она. Её злые ледяные глаза, что искрились от ненависти к нему; её пылкая решимость, из-за которой она была готова ринуться в смертельный бой и разодрать его самого в клочья. Эти обветренные податливые губы, которые слились в обжигающем поцелуе с его жестокими губами. Грубое столкновение двух языков, а после — кровь от яростных укусов. Боль. И наслаждение, испытываемое им в тот самый сладкий миг, когда её сознание начало ускользать от неё самой, тело — слабеть и сдаваться его воле, мысли — превращаться в единый хаос, путаясь друг с другом.       Но ему и этого было мало.       Хотелось сломить её. Раздробить каждую кость в её хрупком теле. Вывернуть каждый сустав. Сжать эту тонкую шею до хруста. Одним ударом выбить весь воздух из лёгких, когда рёбра её осколками будут вонзаться в плоть, раздирая, причиняя немыслимую боль и страдания. Заставить задыхаться, упасть перед ним на колени. Чтобы после она, дрожа и изнывая от боли, поднималась на ноги — из раза в раз, вновь и вновь — и жаждала его уничтожить. Чтобы боролась из последних сил, а он их у неё отбирал, пока не уничтожит её. Мучительно медленно. Капля за каплей впитывая весь яд её ненависти. Ведь он не станет её жалеть, не остановится. Как и она — не сдастся. Никогда.       Эйнар резко провёл рукой по рунам на своём теле — те зажглись ярким синим сиянием. Тьма начала покорно расступаться в стороны, подчиняясь его воле.       Его взору предстала она. Девушка лежала на постели лицом к потолку. Руки её, сжатые в кулаки, беспокойно метались по кровати, не находя себе места. Грудь неровно вздымалась, выдавая сбивчивое дыхание. Сухие губы подрагивали от тревоги и напряжения. Веки плотно зажмурились, по виску скатывалась капелька пота.       Бедняжечка. Очевидно, воин потревожил её сон. Однако сейчас он вызволит её из плена собственных иллюзорных кошмаров, милосердно давая возможность прожить их наяву.       Эйнар гулко втянул носом воздух, улавливая её запах. До омерзения приторно-приятный, но такой отталкивающий и вместе с тем ненавистный.       Ему ничего не стоило напасть на неё прямо сейчас. Вонзить кинжал в плоть, несколько раз провернуть. Увидеть, как лицо её искажается в адских муках боли, а тело стремительно поглощает агония, заволакивая в желанные объятия забвения и смерти.       Но это была бы бесчестная игра. Больше не затягивая, он решил обозначить своё присутствие, однако и знал, что девушка рано или поздно обнаружит его. Почувствует. Как и он — её.       Воин возник прямо перед ней. Склонился над её лицом, когтем провёл по щеке, оставляя яркий алый след. На это прикосновение её тело отреагировало молниеносно, предчувствуя опасность — Цвия резко раскрыла глаза, оскалилась, грубо схватила Эйнара за плечи двумя руками и попыталась отпихнуть его от себя. Но её попытки были тщетны. Тогда она стала отбиваться от него ногами.       — Ты?! Хелев ты сын, что тебе от меня надо?!       — Хольмганг. Здесь. И сейчас, — воин усмехнулся, лениво уклоняясь от её ударов.       — Ублюдок! Ты не в себе, — рявкнула Цвия, пытаясь ударить его в челюсть, но он снова перехватил её запястье, сдавливая так, что оно посинело.       — Как жаль. Я думал, ты из тех, кто борется до последнего. Ошибся.       — «Пытаешься на слабо меня взять?! Не на ту напал!».       Эйнар видел сомнения, отразившиеся на её лице. Заинтересованно склонил голову набок. Решил надавить:       — Что бы ты выбрала: смерть всех твоих родных — горькую и мучительную — или же погибла бы сама? Вместо них. Решать только тебе, моя птичка.       Её губы дрогнули, руки сжались в кулаки. Позволить погибнуть своим близким? Нет... Лучше лишить себя жизни самой, но не дать этому свершиться.       — «Я не могу отказаться... Он уничтожит их. Но если соглашусь, то рискну погибнуть сама. И моя семья останется... без меня. Нет, не позволю! Я не умру!».       — В таком случае пусть Форсети нас рассудит, — почти выплюнула она, отталкивая его от себя.       Эйнар хрипло ухмыльнулся, неспешно отстраняясь от неё. Мир вокруг начал искажаться, меняться. Их двоих вновь утянула тьма, нарочно пряча от чужого взора.       Они не оговаривали правил — им это было не нужно. Цвия не видела глаз врага, но знала, что они неотрывно смотрят на неё, и увернуться от этого жадного внимания у неё больше не получится. Защищаться, стоять, выжимая из себя все остатки и крохи сил, идти напролом, бить на поражение — её единственная верная тактика.       Воин хотел было вскинуть ладонь, и её тело бы нещадно поглотили всполохи жаркого пламени. Но остановил свой порыв.       Нет.       Он хотел погубить это жалкое отродье Хейд собственными руками, не прибегая к магии. Эйнар угрожающе двинулся на неё, точно хищник, загоняя свою жертву в ловушку, упиваясь её злобой и страхом.       Одним резким движением ударил её в лицо — хрустнул разбитый нос, брызнула кровь. Цвия пошатнулась, хватаясь за голову, но устояла. Зашла сбоку, пнула под колено, пытаясь выбить из равновесия, но подобная попытка дезориентировать, кажется, лишь позабавила Эйнара.       — Не боишься сгинуть? Умрёшь — тогда не сможешь защитить Имир и своих друзей, — воин прицелился ей в плечо, но девушка за мгновение успела отскочить.       — Закрой. Свой. Рот! — Цвия резко ударила кулаком в челюсть, костяшками размазывая чужую кровь по коже.       — О, на самом деле ты ведь боишься другого. Боишься остаться одной. Так ведь? — Эйнар усмехнулся, языком проводя по разбитой губе.       Он хотел дать ей слабину, чтобы она почувствовала, будто смогла оказаться на шаг ближе к победе. Это обманчивое, фантомное чувство. Которое рассеется подобно лживому миражу, когда настанет осознание истины. Воин испытывал неистовое удовольствие руководить её чувствами, управлять ими. Ломать, туманить разум. Чтобы она, сама того не ведая, оказалась в его руках.       — Смотри сама: Сурт отрёкся от тебя и Хейд. Мамаша подкинула какой-то вшивой семейке, — продолжал напирать он, — Берсерки твои любезно, якобы совершенно не имея своих планов на тебя, приняли в свои ряды. Но даже они не приняли тебя по-настоящему. Ведь ты всю жизнь притворялась не той, кем являешься, так ведь?       — Ты уже одна. Всегда была, — добавил воин.       Его слова попали точно в цель, нестерпимой болью отзываясь в груди: Цвия с остервенелым рвением наносила удары — один за другим — наваливаясь на Эйнара сверху.       — Также, как и ты сам, не так-ли?!       — Пожалуй, ты права, — он усмехнулся, нехотя уворачиваясь от её кулаков, практически не сопротивляясь, позволяя ей обманываться дальше. Его жестокие глаза смеялись, кровоподтёки и царапины украшали лицо. Губы растягивались в едкой ухмылке, которую хотелось стереть кровью и очередными ударами.       — Больной ублюдок!       Цвия оттолкнула его, пытаясь уйти в сторону, но не смогла — Эйнар пнул её под лодыжки, и она рухнула вниз.       — Кажется, ты проиграла, моя птичка, — тихо произнёс воин, нависая над ней, едва касаясь её уха своими губами.       Цвия силилась отпихнуть его от себя руками, ногами, головой ударить в лоб, но Эйнар был сильнее — нечеловеческой хваткой он вмиг припечатал её к полу. Ладонь скользнула к хрупкой шее, обманчиво мягко и ласково надавливая пальцами, посылая приятный холодок по коже. Но в следующий миг — грубо сдавила в тисках боли, заставляя корчиться, страдать, извиваться.       — Сука! Да я бы выколола тебе глаза! — с трудом прохрипела девушка, ногтями впиваясь в чужую руку, стараясь скинуть её с себя. Перед глазами начинало плыть, сердце бешено стучало в висках, отсчитывая обратный отсчёт до погибели.       — Давай, дрянь, — Эйнар вынул кинжал из ножен, протянул ей, — Попробуй. Только ведь не сможешь.       Он занёс лезвие, что было плотно сжато в её кулаке, прямо над собой, придвигаясь к ней нарочно ближе. Провоцируя. Немного ослабил хватку — Цвия жадно вдохнула ртом воздух, откашливаясь кровью.       Воин ждал, глядя на неё в упор. Весь его непоколебимый вид твердил, что ему было неведомо чувство страха и опасности. Он не боялся, ведь всегда привык ходить по грани — ему было нечего терять. Глумливая усмешка снова легла на ненавистные губы — это стало последней каплей. Цвия замахнулась — кинжал прошёл по касательной, задевая висок и рассекая бледную кожу. Кровь медленно стекала по его щеке, огибая скулу, достигая подбородка, попадая на лицо девушки.       Его поразила её холодная стойкость, огненная смелость. Рука переместилась с шеи на подбородок, надавила, небрежно размазывая грязь и кровь — свою и чужую. Эйнар склонил голову набок: почему медлит? Не покончит с девчонкой прямо сейчас? Она была уже практически сломлена, побеждена. Оставалось лишь нанести удар, который станет фатальным. Завершит эту битву. Поставит точку.       Взгляд неторопливо прошёлся по её избитому лицу, подмечая увечья, оставленные им: сломанный нос; вывихнутая челюсть; глубокие ссадины и порезы, что разъедали кожу...       Он бы бесцеремонно вторгся в её разум вновь, разрушая любые защиты и преграды. Заставил мысли сбиваться в кучу, подчинил бы себе её тело. Как в прошлый раз.       Однако это было бы слишком просто. Эйнар жаждал, чтобы она оставалась в сознании. Чтобы её тело всецело и полностью сдавило оковами боли перед смертью. Ведь разве не о том он думал, когда бросал ей вызов?       — «Выходит, раз так, в этот раз мы уже на равных?», — усмехнулся он собственным мыслям.       Его глаза остановились на её губах. Вновь сместились выше, обнаруживая целый ворох эмоций, отразившийся на чужом лице, особенно выделяя яркий испуг: Цвия мотала головой, дёргалась, но воин зажал её щеки пальцами, вынуждая остановиться.       Её загнанный, затравленный взгляд... Обречённость. Безудержная ярость. Принятие неизбежного — смерти. Или же нет? Смирилась ли она?       Ими обоими завладевала неистовая, бешеная боль. Она кипела, растворяясь в крови, пожирала каждую их клеточку тела и разума, накрывала с головой. Её было столь много, что она стала для них пищей. И не было нужды от неё избавляться — лишь требовать большего. Она стала одержимостью.       Зависимостью.       Эйнар приник к губам Цвии, желая вобрать как можно больше чужой боли, ядовитой ненависти, насытиться ею сполна. И вновь встретил сопротивление...       Сопротивление. Как же так? Она до сих пор имела силы? До сих пор не сдалась ему? Сколько же тогда в ней было борьбы и упрямства, пусть и выглядела она сейчас раздавленной и совсем уж жалкой...       — «Это достойно восхищения».       Цвия кусала его за губы, за язык, резала ногтями лицо. Впадала в исступление, желая погубить врага как можно скорее. Рот наполнялся чужой кровью, и какой же она была сладкой на вкус.       Воину становилось этого недостаточно. Эйнар взглянул в её глаза сквозь повязку, останавливаясь. В его голове вспыхнул неожиданный порыв. Взять её. Разъярённую. Неугомонную. Смелую и непоколебимую. Под стать самому себе, ибо в тот миг он считал её равной.       Может, после этого она наконец будет в силах отнять его жизнь? Растерзать, разодрать, чтобы и пепла не осталось, как сама же и клялась?       Он толкнулся коленом между её ног, склонился над шеей, кончиком носа проводя по коже... Девушка вся замерла, напряглась, не в состоянии пошевелиться.       Она будоражила его, не давала покоя. И столь же сильно он её ненавидел, испытывал настоящее омерзение — вусмерть бы упивался её страданиями.       Цвия затаила дыхание и зажмурилась. Его руки почти не сдерживали её — ударила бы и вывернулась, но она не могла сдвинуться от него ни на миллиметр, также, как не могла и ответить на эти касания. Или же не хотела больше сопротивляться? Она не знала. Лишь неподвижно лежала под ним, но в глазах её не отражалось и тени страха.       — «Что же, воспылала вдруг любовью к врагу? Дура! Ненавижу себя! Заслуживаю лишь худшего!».              Ладонь воина взметнулась к её лицу, обманчиво заботливо заправляя за ухо мокрые волосы. И, хоть Цвия не видела его глаз, знала, что они убеждали — «будет больно. Очень больно».       Так почему же она всё ещё не бежит от него? Почему так безропотно ожидает его действий? Или она на что-то надеется?       Нет. Цвия осознавала в полной мере, что Эйнар уничтожит, и глазом не моргнув. Ведь на милосердие он никогда не был способен. И тем более — на ласку и нежность. Не по отношению к ней.       Воин укусил её в шею — чужая кожа оказалось приятно-солоноватой на вкус. Девушка нахмурилась, вцепилась в его плечи, что было сил, желая причинить не меньше боли. Отвечая соразмерно, не поддаваясь. Но ему, кажется, её запал нравился лишь больше и вызывал не меньший интерес — как и то, что она, отчего-то, больше не противилась ему.       Он не стал больше утруждать себя лишними действиями — вошёл внутрь грубо, до упора. С наслаждением и упоением наблюдая, как её побледневшее лицо исказилось болью — ей хотелось закричать, но она лишь свирепее закусила губу, а ногти её до мяса раздирали его спину сквозь одежду.       Цвия ощущала всем телом, как Эйнар заполнял её собой целиком. Впитывала его ненависть, ярость... Не могла отличить, где заканчиваются пределы и границы чужой боли и собственной — сознание утопало в этих разрушительных чувствах. Ею овладевали чужие мысли? Или она всё ещё оставалась собой? Если да, то почему она испытала такое жестокое, извращённое удовольствие?       Почему его горячее дыхание у уха сводило всё внутри, заставляло гореть, а касания заставляли сердце так быстро биться? Почему она сама в какой-то момент подалась ему навстречу — неужели так охотно тянулась за очередной порцией боли?       Девушка уворачивалась от его грубых и беспрестанных поцелуев вбок, отчаянно желая перевести дыхание, но Эйнар не позволял отстраняться, вновь и вновь безжалостно сминая её губы. Словно желал испить её всю, вплоть до самого дна. Не нуждаясь в дозволении и ответе.       От столь бешеного темпа одежда начинала липнуть к телу, по вискам и вдоль позвоночника скатывались капли пота, пропитывая ткань и смешиваясь с уже засохшей кровью. Они играли друг с другом — но наградой для каждого становилась уже не жизнь, а смерть. Спасительная и желанная. Однако никто из них не останавливался.       Воин завёл руку за её затылок, прокручивая между пальцев волосы, резко запрокидывая чужую голову кверху. Чтобы Цвия смотрела ему прямо в глаза, хоть те и были скрыты тугой повязкой — знал, что девушка безошибочно почувствует направление его взгляда. Но она и не думала отворачиваться.       Сколько времени уже прошло в этой тьме, что их окружала? Или оно здесь и вовсе не существовало?       Их разрывало на части от противоречивых чувств, скапливающихся внутри. Казалось, Цвия и Эйнар уже не видели друг друга: существовала только адская боль. Нездоровая одержимость. И превратное удовольствие.       Прошла словно целая вечность, когда они наконец смогли отстраниться, освобождая друг друга. Сознание — чужое и собственное — было измождённым до полусмерти, тела горели и дрожали.       Воин наспех поднялся, отворачиваясь от девушки. Поморщился: почему прямо сейчас не ощущает триумфа, а внутри разбредается пустота? Станет ли он разбираться с этими чувствами?       Цвия не смотрела в его сторону, как и он — в её. Проклинала ли она себя за это решение? О, да, и ещё как — ведь никто не осудит себя сильнее её самой. Но ещё больше она ненавидела себя за то, что не испытала отвращения. Никакого. Даже не могла понять и объяснить природы этих чувств — они остались для нее неясными и непознанными.