Искупление

Он бредёт среди тлеющих угольков, едва переставляя ноги, то и дело спотыкаясь от усталости. Вокруг него деревня — точнее, то, что когда-то было деревней. В воздухе запах копоти, который переплетается с чем-то сладковатым, диковинным — кажется, запахом печёных яблок. «Какое нелепое, неуместное сочетание для бойни», — отмечает про себя Иштаван Тот, скучающе оглядывая такую знакомую, ненавистную и такую эстетичную в своей отвратительности сцену. Он доходит до небольшого холма и садится под старым дубом. Сюда почти не доносятся крики всего этого полудохлого, продажного сброда. Здесь не потревожат бесполезные подчинённые, которые то и дело пытаются ослушаться приказов. Здесь черно-красная дымка не застилает глаза. Здесь можно насладиться тишиной. Здесь можно всё обдумать. Иштван ещё раз смотрит на догорающую деревню и ругается сам на себя. Он допустил оплошность. Он — который никогда не ошибается, безупречный и исполнительный. И такая глупость! Иштван ещё раз смотрит на догорающую деревню и ругается сам на себя. Он допустил оплошность. Он — тот, кто никогда не ошибается, безупречный и исполнительный. И такая глупость! Всё, что нужно было сделать, — раздобыть информацию. Такая простая задача! Узнать, почему жители местных деревень поддерживают этих нехристей-иноземцев. Узнать, кто за этим стоит… И как Иштван справился? Неплохо, в какой-то мере. Если бы этой мерой было полное уничтожение турецких пособников. Но что он мог сделать? Эти люди так лестно отзывались об османах… Об этих чёртовых османах, которые жгли деревни, которые убивали каждого христианина, кто попадался на их пути. Он просто не мог оставить в живых таких людей. Иштван снимает перчатки, измазанные в крови и золе, и смотрит на свои ладони. С какой-то истеричной презрительностью он осматривает шрамы от ожогов, которыми усеяны его руки. «Нет судьбы», — усмехается Тот, рассматривая один большой шрам, который стёр с его ладони любые линии. Ни одна цыганка больше не сможет предсказать ему будущее. Больше не сможет… Да и есть ли хоть какое-то будущее? В чём оно? В тот день, когда Иштван получил эти шрамы — в день, когда в воздухе пахло железом, кровью и сжёной мятой — он тоже встретил цыганку. «Тебя убьют огонь, земля и воздух. Но от других смертей тебя сохранит вода», — скажет старая женщина у родника, с которой юный Иштван поделится хлебом. А затем мальчишка побежит домой: этим предсказанием нужно поделиться с матерью. Мать ведь всегда говорила, что вода дарует жизнь. Именно поэтому юный Иштван так часто ходит за водой к роднику — за водой для отца, матери и своего пока ещё не рождённого братика или сестрички. Но в эту смерть вода не убережёт. Османы хлынут рекой в деревню, огненной волной сметая всё на своём пути. Убивая всех без разбору. Первым — отца Иштвана, который будет защищать мальчика и свою беременную жену. Удар топора рассечёт мужчине голову, точно спелый фрукт. Это жуткое сравнение будет ещё долго преследовать Тота. Мальчик будет пытаться спасти свою мать, но далеко уйти не удастся. Четверо громил схватят женщину и юного Иштвана. Как бы ни брыкался и ни кусался мальчишка, повалят обоих наземь и станут избивать. И, теряя сознание под сапогом турка, Иштван будет видеть лежащую рядом мать. Из пустых глаз её будут литься слёзы, одной рукой она будет нежно тянуться к щеке Иштвана и шептать ему: «Не смотри», а другой — вяло прикрывать свой вспоротый живот, из которого уже никогда не родится ни братик, ни сестрёнка Иштвана. Но мальчик не сможет не смотреть. Тот будет молча клясться всем ангелам и чертям, что выживет, что найдёт этих воинов и отомстит. Клятвы его будут заглушаться мерзкими звуками. Всё, на что надеется Иштван — на то, что его мать уже мертва и ничего не чувствует. И, к несчастью для парнишки, его мать действительно уже мертва. Это бесит тех воинов, которые не успели с ней позабавиться, и они на своём странном языке смеются. А затем Иштван чувствует, как один из зверей сдирает с него рубаху. Как собирается сделать с ним то, что сделали с его матерью. Обречённый и беспомощный Иштван цепляется за единственную мысль: «выжить». Сквозь боль и унижение, сквозь молчание, которое он сохраняет, раскусывая свои губы в кровь, сквозь нечеловеческую усталость он борется сам с собой, пытаясь сфокусироваться на чём угодно, что поможет ему выжить. Стихает смех мужчин, стихает рык мучителя. Только бы выжить… И долгожданным ответом является обломок какой-то раскалённой железки, которого случайно касается рука Тота. Он вцепляется в неё, в своё единственное спасение. Боль разъедает его ладонь, но Иштвану всё равно. Из последних сил он отводит руку с железом назад и ошпаривает своего мучителя. Этого хватает, чтобы вскочить и нанести ещё один удар. А дальше глаза сами выискивают кинжал, которым Иштван будет бить своего мучителя, пока лицо не превратится в кровавое месиво. Мальчик убил. Но ещё не отомстил. Иштван ещё какое-то время стоит над телами своего мучителя и мёртвой матери, думает, хватит ли у него сил убить остальных, но здравый смысл побеждает. Юный Тот прекрасно понимает, что не сможет сейчас в одиночку убить всех османов. И всё, что остаётся сделать — это сбежать. И Иштван бежит прочь — сквозь гарь, тлеющие угли и запах палёных трав. Он бежит, чтобы отомстить. Однажды… Первые звёзды появляются на небе. Пора прекратить предаваться воспоминаниям. Иштван разминает шею, собирает свои вещи и спускается в деревню. Нужно проверить, не осталось ли выживших. Было бы очень некстати, если бы кто-то предупредил соседние деревни или, чего хуже, своих турецких господ. Когда Иштван возвращается в деревню, он слышит женский крик и мужской смех. Сразу за поворотом, у дотлевающей избы, стоят трое его парней и лапают какую-то женщину. Рядом — бородатый мужчина с распоротым от ключицы до бедра телом. «Внутренности его как гроздья винограда», — заворожённо смотрит Иштван, а затем вопль женщины приводит его в чувства. — Что вы тут делаете? — раздражённо спрашивает Тот у своих подчинённых. — Ребята позабавиться хотят, — пожимает плечами один из венгров. — Пожалуйста, я жду ребёночка, отпустите, я никому не скажу, — умоляет женщина. На долю секунды Иштван щурится, как от неприятного запаха, словно взвешивает все «за» и «против». А затем подходит к женщине, достаёт кинжал и со всей силы бьёт им в область сердца. Женщина обвисает на руках у воинов. — Да зачем? Господин, мы бы потом её всё равно убили бы! — недовольно кричат мужчины, но Иштван равнодушен. Он и сам не знает, зачем это сделал. Может, сентиментальность, а может, милосердие, а может, он просто решил не оставлять никого в живых. — Ещё живые есть? — Нет, господин, — уверяют Тота венгры, но почему-то мужчину не перестаёт покидать ощущение, что за ним кто-то следит. — Вон отсюда! — командует Иштван. — Скажи остальным, что встретимся в лагере. Когда солдаты уходят, Иштван присаживается возле тел женщины и мужчины, словно в поисках чего-то. Он и раньше убивал, но сегодня — слишком много воспоминаний, слишком много ошибок. Слишком много эмоций. А ведь это всё — всего лишь жалкие пособники османов. Тех самых, что двадцать лет назад почти так же расправились с его семьёй. Иштван проводит ладонью по лицу незнакомки. В голове — образ его матери и ещё какой-то неизвестной женщины, словно прошлое, будущее и настоящее столкнулись в этом моменте. Что-то маленькое и сильное сбивает Иштвана с ног, он падает и ударяется головой о землю. — Чёрт, — только и успевает удивиться Тот. В свете упавшего на землю факела мелькает белая рубашка и сталь. Реакция Иштвана молниеносна — он уворачивается от топора и набрасывается на нападающего. Несколько раз бьёт по лицу и заламывает руки, пока не понимает, что под ним — разъярённый мальчуган. Мальчишка молчит, но в его голубых глазах — ярость, злость и желание выжить во что бы то ни стало. Сердце Иштвана пропускает удар. «Совсем как я», — проносится в голове Тота, и он на мгновение зависает над мальчишкой. — Хочешь убить меня, мой мальчик? — хрипит Иштван. Вместо ответа мальчишка плюёт ему в лицо. — А если не получится? Ты же не выживешь. Нарушишь своё обещание. Умрёшь здесь, как твоя семья. Я сильнее, умнее и быстрее тебя. Ну, убьёшь меня — а мой отряд? Мальчишка сглатывает, словно обдумывая слова Иштвана. — Я тебя всё равно убью, — шепчет парень, и Иштван замечает, какой уверенный у мальчишки голос. — Убьёшь, — улыбается Тот. — Но сначала тебе нужно подрасти. Подрастёшь — сможешь убить ещё много других людей. — Нет, других не буду. Надо тебя и твоих солдат, — слова злости стекают изо рта мальчика вместе с кровью. Иштван отпускает незнакомца и спокойно встаёт. Сейчас он знает, что голубоглазый никуда не побежит. Мальчик встаёт следом, оглядываясь по сторонам, как маленький затравленный волчонок. А затем Иштван спокойно достаёт с пояса рондельник и вкладывает в руку паренька. — Бей, — шепчет Тот над самым ухом мальчишки и замечает, как уверенность покидает того. Мальчик был готов к чему угодно, но к тому, что враг сам вложит в его руку клинок и попросит убить? Что не так с этим человеком? Сердцебиение учащается, воздух и время замирают. И в следующий миг Иштван вцепляется в руку мальчика и помогает тому всадить рондельник прямо в себя, под ключицу. Кровь медленно стекает по ладони мальчика, в голубых глазах теперь не злость, а ужас. — Отпусти, — умоляет мальчик. — Зачем? — равнодушно отвечает Тот, но на самом деле наслаждается каждой секундой происходящего. — Ты же хотел меня убить. Ещё один точный удар — и твоя мечта сбудется. Рана? Конечно, неприятно саднит, но не смертельна. Иштвану интересно: переборет ли малец себя, ударит ли сам? Может быть, этот мальчик совсем такой же, как он сам? В молчании проходит минута, ещё одна, а затем… — Тебе больно, — с какой-то толикой обезоруживающего сочувствия шепчет мальчик. — Отпусти… Я… помогу… Сочувствие ранит больнее клинка, и Иштван ослабляет хватку. Слова застывают на его языке, а сердце колотится так быстро, словно Тот только что вырвался из неравного боя. Впервые за долгое время Иштван не знает, что делать. — Я не убью тебя сейчас, — шепчет мальчик. — Я не готов. И ты теперь ранен. Это будет нечестно. Чем больше Иштван слушает этого мальца, тем сильнее чувствует себя полным дураком. — Как тебя зовут? — спрашивает мужчина, выдёргивая из себя рондельник. — Эрик, — тихо отвечает мальчик. — Тебе надо выпить отвар из ромашки и промыть рану. Вода — она жизнь даёт… так мама говорит… говорила. Иштван Тот столбенеет. Последнее, что он видит в свете догорающего факела — это голубые, как озёрная вода, глаза Эрика. Слишком много воспоминаний и совпадений для одного дня. От усталости Иштван опускается на колени. Рядом с ним — уже почти остывшие тела родителей мальчика… Кажется, ещё мгновение — и он упадёт замертво рядом с ними. Почему сейчас Иштван хочет упасть здесь замертво? Эрик подскакивает к Тоту мгновенно и начинает трясти мужчину за плечо. — Эй, не умирай! Я тебя потом убью, слышишь? Не умирай! Давай, надо найти настой… или в твой лагерь идти. Эй… эй… Каждое слово этого ребёнка ранит. Каждое слово этого ребёнка убивает Иштвана. Это больше не какая-то забавная игра, в которую играл Тот несколько минут назад. Эти ощущения — яркие, настоящие, совсем как в ту ночь двадцать лет назад. Ещё несколько слов — и Иштван Тот рухнет камнем в пыльную, окроплённую землю. По его щекам, раскалённым железом, катятся слёзы. Он утыкается в Эрика и обнимает того изо всех сил, хрипло воет. Растерянный мальчик на долю секунды замирает. Ненависть и отвращение превращаются в пустоту, и вместо них рождается что-то правильное, чему учила мама. Сострадание? Трясущейся окровавленной рукой мальчик гладит этого странного человека по голове. Эрику очень больно, но в этот момент боль убийцы его родителей кажется ему сильнее его собственной. Иштван Тот — первый и последний раз сломлен. И побеждён.