На безжалостно маленькой планете

Годами не покидающее душу уныние подкреплялось заснеженными ровными, русскими ландшафтами. Сказочная зима не пришла, пришел пробирающий мороз с колким снегом. Не помогало даже тоскливое пепеление окурков. Тоска и гнетущее уныние. Эти чувства мучали его не первый десяток лет, накапливались и сгущались. Изредка перебиваясь мимолетными мгновениями быстро уходящего счастья, равнодушие и беспристрастие к многим аспектам человеческого бытия перестали казаться чем-то чуждым, стали постоянством. Казалось, что так и должно быть, что и зрелость, и нескорую старость он проживет вот так, в одиночестве, в ожидании чего-то великого и грандиозного, проводя вечера в неубранной двухкомнатной квартире. А ведь иногда в голове появлялись о мысли о том, что к своим годам он уже мог бы обзавестись семьей, что в этой скромной обители в спальном районе Москвы мог царить уют, такой, какой был в его семье. Человеку ведь, признаться, надо мало. А у него и это "мало" неполное. Материально нужды не испытывал, а внутри, кажется, чего-то не хватало, как будто огромный кусок души просто взяли и вырезали. Хотя когда-то все было на месте, в этом Ярослав уверен, но возвращение такой части себя для него казалось совершением над собой революции. Кажется, мысли о походе к психиатру у Ярослава появились только тогда , когда стало совсем плохо. Мужчина, на свой ужас, не нашёл в себе сил сбрить недельную щетину, смотря в зеркало, словно тупой амбал. Поэтому сейчас он сидит здесь, в сереньком и уютном кабинете психиатра, смотря на неотесанные пейзажи городской улицы из неидеально вымытого окна. В ушах отдаётся приятный голос крупненького мужчины средних лет, наверно, немногим старше его самого.       — Так вас, как говорите, тяготит то, что уже прошло, - как утверждение говорит психиатр. — Пациентам вроде вас, как правило, нужна рефлексия. Для этого я бы посоветовал помимо лекарств, знаете, вести что-то вроде дневника. Бывает плохо, как бы вернее, ставите самому себе в первую очередь вопрос... Остальное Ярослав уже не услышал, в попытках сосредоточиться он лишь на мгновение улавливал отрывки предложения, по итогу возвращаясь к одной фразе. Дневник. И полезно, в прочем, при свойственной ему забывчивости, что-то да записать. Сколько себя Ярослав помнит, ему всегда было приятно говорить о том, что лежит на душе, о том, какие мысли заседают в голове. Это же тоже самое, только диалог с собой, что казалось уже более пугающим. Он уже привык проживать свои года на автопилоте, не погружаясь в глубины своего сознания, желая рваным движением вырвать часть воспоминаний, которые в книге, именуемой жизнью, казались клетками в тетрадке в линейку.

***

За окном уже вечерело, а Ярослав только вернулся домой. Переступив порог и сбросив тяжелое пальто с высокими сапогами, мужчина поспешил к незаставленному письменному столу. На стол с характерным глухим звуком приземлилась купленная пятнадцать минут назад зеленая тетрадь. Тонким шестидесяти листам в клетку предстояло узреть многое. За стол Ярослав сел с детским энтузиазмом, коего не чувствовал уже ни одну зиму. В скором времени черная ручка уже вырисовывала прямолинейно-угловатые буквы. Размышлений над тем с чего бы начать, кажется, и не было. Мысли лились нескромным потоком, сумбурно перемешиваясь вместе. « 05.02.2015.             То, что в сущности меня тревожит уже не первый десяток лет я помню в деталях до сей поры. Это было время, когда мир моих родителей был опрокинут, а я, слишком юный, начитавшись пропагандистких листовок о свободе, считал все происходящее началом чего-то нового и значимого. Это было опасное время, в некотором роде это - темная страница в книге истории современной России. Это был тысяча девятьсот девяносто пятый год. Это было время моей молодости. Тогда я, кажется, из отрока превращался в юношу, как казалось мне тогдашнему, - в мужчину. И, сейчас, озираясь назад на прожитые года, те пару лет как будто длились длиннее всей жизни. Помнится, как будто это было вчера, как в старой московской квартире через тонкую стенку я слушал испуганную мать. Говорила она всякое, в основном, конечно, жаловалась на тяжесть бытия. Усталый после пыльной работы отец слушал её краем уха, иногда без всякого зла, уже как-то по родному, прикрикивая, мол, что она, дурная баба смыслит, накручивает и пугает всех, а мы прорвемся и со всем справимся. И мать в правду успокаивалась, отрезвлялась. Тогда мой младший брат Руслан только пошел в первый класс, конечно, не без переживаний заботливой матери. А я тогда ждал окончания последней четверти десятяго класса. Апрель, как в песне Цоя, в то время уже успел привести за собой весну. Было тепло. Природа оживала после суровой зимы. Тогда я был по-настоящему счастлив. Я до сих пор помню запах цветущей черемухи, которую мы ходили рвать на физкультуре для девчонок, перелазя через невысокий забор, красный, последний раз окрашенный пару лет назад. С него слезала краска слоями, и мне бывало порой интересно ее откалупывать ногтями. Под красным был голубой, по голубым желтый... Я помню звонкий смех и юные голоса моих тогдашних товарищей. А что нам тогда были те безработица, группировки, рынки, смутность дней? В том то и дело, что об этом мы в серьез и не задумывались, хотя всю настоящую сущность тогдашней жизни ощущали, переодически встречаясь с нашими ровесниками на улицах, которые могли позволить себе отобрать чей-то телефон, последние десять рублей, заставить снять дорогую куртку. Мы были красивы, молоды и амбициозны. Тогда я, кажется, строил грандиозные планы, хотел поскорее пойти в армию, а потом расследовать запутанные дела. И частично я их выполнил, по-крайней мере работаю там где мне хотелось. Но где же то будущее, которое так и не наступило? Оно осталось в прошлом, вместе с несбывшимися надеждами и мечтами. Мой класс был небольшим, человек двадцать с лишним, хотя, признаться, мы были очень дружны. Учителям, кажется, наш коллектив нравился больше, чем остальные. Мы в силу возраста были уже спокойными, большинство сообразительными. Я помню много искренних и уникальных людей, с которыми после окончания школы мы не пересеклись. Помню и много низких, падших душ. (Задуматься, я и сам не лучше, распыляю свою жизнь на тоску). Но некоторые вещи особенно врезались в мое сознание. Порой даже сейчас я вспоминаю наивный, детский, мне кажется, святой взгляд. Это были глаза пятнадцатилетней Наденьки. Они были того голубого цвета, глубокого, как океан. Она смотрела так, будто верила в то, что каждый человек в сущности представляет собой что-то прекрасное, будто каждый из нас состоит из чистейшего добра. И уверен, что так бы она взглянула даже на своего палача, который подставлял бы косу к ее тонкой шее. Порой в голове моей всплывает и вся она сама целиком. Улыбчивая златовласая девчушка с аккуратными ямочками на щечках, которая, как мне кажется, нравилась большей части мальчиков нашего класса. То и неудивительно, вся она - чувства и эмоции, неумолимая вера в человечество и в его высшее предназначение. Надя, в силу своего возраста и искренности, не умела лукавить, привирать или недоговаривать, да и кокетничать она не умела, под предложениями погулять от мальчиков, которые поступали к ней ежедневно, не видела никакого умысла и подтекста, лишь дружеский интерес. Помнится, как пару раз я провожал ее вечерами. Но в моей голове она тогда никогда не представлялась как возможная спутница жизни. Мои думы томил кто-то другой. Кто-то принесший мне счастье, невиданную доселе нежность (На мой взгляд - самый гадких наркотик. Условные пять грамм кокаина можно достать за деньги, хотя и немаленькие, а нежность проститутка, пусть даже и самая красивая, дать не сможет.) А потом своим исчезновением все разбил, опрокинул мой тогдашний мир, заставил погрузиться в вещи, которые я бы предпочел никогда не узнавать. Но я так и не довел ничего до конца. Я, в самом деле, никогда не жалел, что повстречался с этим человеком. Он - неотъемлемая часть того, кем я являюсь сейчас. Даже существование такого прискорбного человек вроде меня, наверно, является чем-то, чем можно гордиться. Кому я, правда, не знаю.

***

Звонок уже давно прозвенел, школьные коридоры опустели. Лишь яркое апрельское солнце падало на кафель, оставляя в собственных уголках радугу. Оптическая иллюзия, или же простая физика, в которой он не особо то и смыслил. В таком возрасте точные науки не нужны, попросту не нужна эта точность. Всё ярко и насыщенно. Наполняет, погружая твою жизнь в такую же пелену беззаботности. Формула к этому не нужна. Всё равно Ярик знает, что скоро будет кое что достаточно весёлое. Из-за двери, на которой гордо висела табличка с номером и кабинета и надписью "кабинет музыки", доносилась ругань. Особо ничего страшного, прислушиваясь, чтобы разобрать слова, можно было даже слабо усмехнуться с их смысла. Вскоре, когда оба голоса приблизились к двери, из кабинета вышел низковатый и несколько пухленький пацанёнок. Рыжий, смугленький, с мелким шрамом под губой и над бровью, рассекающий её. Одет небрежно. Манжеты на рубашке были растёгнуты, её конец криво косо запихали в брюки, да так, что половина торчала наружу, а галстук, пусть уже и давно не пионерский, криво завязан на шее. Если долго разглядывать то можно и вовсе подумать, что завязан он простым узелком. —Вы, юноша, такими темпами не получите аттестат, и вылетите отсюда как пробка к отцу в гараж, до пенсии чинить машины! — Ругнулся с пацанёнком старик, учитель музыки. На вид слишком добрый дедушка, так что подобный тон из его уст слышался больно нелепо, да и как будто бы и вовсе просто наложен поверх, не попадая в движения губ. Не то чтобы внешность этого учителя так обманчива, наоборот, мурзик, именно такое прозвище он получил среди школьников, был добрейшим человеком. Вот только с хулиганистым Юркой никак не мог найти общий язык. —А вот и получу! Всем назло получу! Потом ещё посмотрим, кто чинить машины будет. Я изворотливый, я не пропаду! — Продолжал спорить с ним рыжик. —Я не позволю, пока вы не решите исправлять своё отношение к учёбе, а не хитрить. Поставлю вам неуд, и посмотрим, как вы запоёте! —А я тогда вашу Надьку курить научу! —Только подойди к ней, голодранец! — Опешил от такого учитель и быстро спустил свой пыл на тормоза, снова превращаясь в образцового, и горячо любимого детьми мурзика. — Жду вас завтра на пересдачу, и только попробуйте не явиться! Юрка показал ему язык и гаденько усмехнулся. Учитель же тяжело вздохнул, закрыв лицо руками, пытаясь скрыть такой стыд, и громко захлонул дверь. —Юр, ну действительно, это как-то совсем уже неправильно. Ладно там мучиться с оценками по математике например, но вот по музыке... Простейший предмет. Бах, Бетховен, минор, бас и всё, ты знаток с пятёркой. Ещё и так страшно доводить мурзика. Как так то? Обратился к ещё не успокоившемуся Юрке Миша. Высокий, долговязый по телосложению паренёк. Рваная причёская, как у рокеров, состоящая из чёрных волос, обрамляла лицо, с желтоватым подтоном кожи, узкими тёмными глазами и прочими азиатскими чертами. На контрасте с хулиганом — идеальный, прилежный ученик, прорех с одеждой у которого не наблюдается. Нужно же подавать пример, не зря же была советско-китайская дружба, которая и послужила причиной появления такого азиатского красавца в нынешней России. За всё это он получил огромное количество прозвищ, половину из которых сейчас даже и вспомнить невозможно. Единственное, самое главное и приевшееся — кот драный. Из-за причёски. Не вписывалась она в его образ, вот как ни крути. —А тебя это вообще не касается. Засунь себе эти нравоучения глубоко в за- —Ребята, давайте без очередной перепалки, а. Пошлите уже, девчонок же задерживаем ещё. — Отозвался тогда совсем ещё молодой Ярик. Тогда ещё просто Ярик. Что в данный момент сидел на лавочке. На фоне контрастирующих Юры и Миши, он выглядел чем-то средним. Обычный парень одним словом, ничем не примечательный. С короткими тёмными волосами, зелёными глазами, что блестели юнешеской жаждой к жизни, а под глазом небольшая родинка. —Ладно, как скажешь. — Охладив свой пыл, Юра двинулся к лестнице, за ним все остальные. Школа была небольшая, всего два этажа, но очень даже уютная. Скорее всего такой она казалась из-за того, что уже девять лет подряд все ребята ходили сюда каждый день, учились здесь дружить, учиться, любить. Учились быть людьми в наилучшем понимании. Брала даже какая-то тоска, понимая, что совсем скоро придётся на три месяца растаться с родными стенами, по крайней мере они стали таковыми. Внизу, около раздевалки стояло две девчонки. Ну, на первый взгляд парень и девушка. Уж слишком Зинка была похожа на парня, не только внешне, но и характером. Любила постоянно, так сказать, влезать в неприятности. Имела стереотипно мужские интересы, по типу мотоциклов, бокса и футбола, пацанскую модель поведения, дерзкий характер, чаще всего неудержимый. А из внешности... Чтож, Зинке даже шло быть парнем. Для девушки у неё была никакущая фигура, абсолютно плоская грудь, а помада, тушь и румяна на её пацанском личике смотрелись как грим на клоуне. Подстрижена она была так же, под мальчика. В школе всегда носила только брюки, из-за чего часто ругалась с учителями. А сейчас, добавляя её образу брутальности, на ней была надета кожанка вишнёво-бордового цвета. Рядом же стояла её прямая противоположность. Наденька, похожая своей внешностью на ангела. В отличие от Зины, она была олицетворением слова "женственность". Длинные ресницы, кукольное личико, пухленькие губки бантиком, румяные щёчки на фоне светлой кожи, ещё более светлые волосы заплетены в две косички, которые ей по утрам заплетает дедушка, а одета она была в лёгкий сарафан. Вся такая лёгкая, воздушная. Как будто стоит тронуть и сломаешь, как фарфоровую куклу. Девчонки, заметив компанию, которую так долго ждали сразу же подошли к ним. —Ну как, можем наконец-то идти? — Возмутилась Зинка. —Коспаев, ты исправил оценки? — Надю же интересовало совершенно другое. Но спросила она не с упрёком, а так, искренне волнуясь за будущее своего друга. —Да почему вас всех это так интересует!? — Возмутился тот самый Коспаев Юрка. —Да потому что ты круглый двоечник. Причём круглый во всех смыслах. Пошлите уже, может воздухом свежим подышите и отпустите эту тему наконец-то — Погасил на корню новую перепалку Ярик. Не собираясь дальше ругаться, вся компания вышла из школы, навстречу солнечному апрелю. Всё вокруг цвело и пахло, из-за чего аллергик Миша быстро начал чихать. Началась игра, на каких словах чихнёт китаёза, то и правда. —Зинка влюбилась в Колю! — Выкрикнул Юра, на что Миша чихнул, что Зине не понравилось. —Да сколько раз повторять, не влюбилась! —Влюбилась, влюбилась, влюбилась! — Начал передразнивать Коспаев, поворяя это слово как мантру, так, что оно и вовсе потеряло смысл. На его слова Миша снова непроизвольно чихнул, после чего посмотрел на Зину с видом самого виноватого кота драного, как бы извиняясь за свою аллергию. Девушке же уже было всё равно. Она побежала отвешивать Юрке подзатыльники. Особой цели у этой прогулки не было. Просто утолить жажду к свободе, что накопилась за время заточения на уроках. Они проходили дворы, спортплощадки, на которых было интересно только Зинке, детские площадки и парки. В одном из таких Юрка решил полезть на дерево. Зачем? Это же Юрка, кто его знает? Забравшись на достаточно высокую ветку, рыжий смотрел на всех ребят сверху вниз, как король. Больше всех беспокоилась за хулигана Наденька, стояла совсем близко к дереву и искренне трепетала за его сохранность. Стоило ей сделать ещё пару шагов к дереву, как Юра наклонился, схватил её за руки и потащил за собой наверх, под испуганные визги блондинки. —Идиот, ты что делаешь? Отпусти её! — Снова принялся успокаивать своих друзей Ярик. —Да ладно, дай мне её подраконить! Вот только Юра не учёл, что не смотря на свой низкий рост мальчик он достаточно крупный. Веса ещё и Надьки ветка не выдержала, и стреском поломалась. Коспаев полетел вниз, а Надя за ним, ведь он уже успел достаточно высоко её поднять. Благо, за секунду до падения она, как принцесса оказалась у кого-то на руках. —Фух, успел. —Дима, ты где был? Мы договорились вместе из школы выйти! Это был Дима. Высокий, по спортивному подтянутый, всегда весёлый, добрый и солнечный, правда не такой наивный, как Надька, и за себя и своих друзей мог постоять. Даже внешне он был похож на солнце. Волосы у него были светло рыжие. Ни блондин, ни ведьма. От такого у Ярика всегда сбивалось дыхание, а сердце начинало стучать чаще.

***

Теплое воспоминание резко оборвалось тревожным ощущением в груди, возвращая из приятных просторов своей юности в унылое настоящее. Рука беспокойно сжимает ручку, глаза же смотрят на белеющую в темноте страницу зеленой тетради. Буквы как будто рассыпались, все написаное резко показалось таким чуждым. Взгляд не бегает, а фиксируется в одной точке, как будто если отведет его хотя бы на пару миллиметров, вновь, как перед собой, увидит его. Ярославу хотелось написать больше, но теперь совершенно не помнит, о чём. Но спусковой крючок запущен - вспоминались мельтишащие образы прошедших дней, отражающихся в друг друге, как голубые витражи. С глубоким, грудным вздохом Ярослав откидывается назад, закрывая глаза и недолго массируя их пальцами, как бы стараясь прийти в себя. Да, это и есть то, что не давало ему покоя. Время будто бы перестало бежать как сумасшедшее, возвращаясь к неспешному темпу, что весьма контрастировало с звучным и громким биением сердца. Секунду назад было жарко, а сейчас противно холодно. Ярослав встаёт, закрывая окно на проветривании. В комнате и впрямь стало прохладно - на улице, как никак, зима. Однако заметил он это только сейчас. Неужели память так сильно притупила все остальные чувства? До этого момента он, конечно, думал о былом, но не так, как сейчас, вообще не так. Не вспоминал детали, не придавался подробностям, как бы вычеркнул и забыл. Но сейчас остановить заработавший процесс было невозможно. Ярослав не позволит себе оставить это еще на пару лет. В скором времени Ярослав уже стоит на резиновом коврике в душевой, смотря на отражающийся в кафельной плитке свет. Он, вообще-то, планировал поужинать. Хотя слово "ужин" было слишком гордым для того, что обычно он ест перед сном. Не неумение, не спешка и не нехватка средств тому виной, а человечеческая лень, упадничество и неуважение к самому себе, мол, и этим перебьюсь. По телу стекает горячая вода, смывая пот с холодной кожи, на время разгоняя все гнетущие мысли, оставляя тревогу на подкорке сознания, которая обязательно вернется, но, пожалуй, хорошо, что не сейчас. Хотя хотелось, чтобы Бог избавил его от этого навсегда. Но, видно, ему еще есть, над чем мучаться.