Пятый этаж и немного дальше

Хёнджин съехал от родителей в университетскую общагу, едва ему пришло подтверждение о зачислении на бюджет. Прожил там весь первый курс: с духовкой, орущей при открытии «ты гей» или «открой дверь»; со странным соседом по имени Чан, у которого каждое утро ровно в шесть была зарядка — ещё и под дебильные песни из маминой молодости; с отключениями то воды, то электричества, то всего разом. Была в этом, конечно, своя романтика: при свечах пить дешманский виски, разбавленный кока-колой с пропорцией примерно один к восьми; мыться со всеми в одной бане, меряясь членами; слушать истории о женской общаге от тех, кому удалось в неё проскользнуть. Интерес к женским общагам, кстати, был скорее научным, чем личным. В романтическом плане Хёнджину никогда не нравились девушки, а как людей он их вообще побаивался. Сначала просят донести пакет или открыть банку, плачут из-за сломанного ногтя — а потом, бац, вырывают волосы на ногах, таскают мебель и зубами вскрывают пиво. Жуть! Общага потеряла свой вайб ещё в конце первого семестра, когда Чан привёл в их комнату девчонку и попросил съебать куда подальше минимум на два часа. То, что Хёнджин тынялся по всему Сеулу в минусовую температуру, его не ебало от слова совсем. Поэтому вскоре Хёнджин частично прописался на улице. А ещё он понял, что водить парней у него вряд ли выйдет — в общаге, по ощущениям, все поголовно были гетеросексуалами, и только он один как голубь в курятнике — случайный, нелепый и «какого хуя ты вообще сюда залетел?» Родители о раскладе дел, понятное дело, были не в курсе, но, по счастливой иронии, захотели на старости лет разнообразия. А именно купить пошарпанный домик (ну, который в фильмах ужасов обычно продают за смешные цены) на Чеджу и оставить двушку в Сеуле Хёнджину. Счастью от этой новости, конечно, не было предела. Хёнджин быстро, как при первом переезде, собрал манатки, послал на хуй Чана с его зарядками и девушкой, на прощание крикнул духовке: «Да, я гей, и что?» — и вернулся в родные стены. Последний раз он был дома на Новый год. Приехал, счастливый по причине закрытия сессии и предстоящей обжираловки, напился — и совершенно не заметил того, как его родной дом изменился. Даже щенка, бросившегося к ногам, заметил не сразу — только когда мать закричала: — Ты ж его сейчас раздавишь, совсем уже мозги поплавились! Кроме появления у родителей собаки изменилось вообще многое. Не цветы на клумбе в частном доме напротив, а, например, соседи. Раньше Хёнджин знал каждого по имени и по фамилии, кто какой рамён любит, и как часто пожилой дяденька из квартиры сбоку ходит ночью в туалет, ибо стены — картонные. Приехав во второй раз, Хёнджин, по классике, столкнулся с сумасшедшей бабулей, но потом, на лестничной клетке, пересёкся с какой-то компашкой, а ночью услышал детский ор — вместо привычного звука смыва унитаза. Родители решили оставить ему Кками — так звали собаку, — чтобы не было лишнего повода расслабиться. Хёнджина такой расклад вполне устраивал. Ему вообще казалось, что после Чана с его утренней зарядкой и максимально неудобным графиком секса понятие «мне что-то мешает» исчезнет навсегда. Но, как говорится, когда кажется — креститься надо, потому что новые соседи смогли переплюнуть своей ебанутостью всё, что было в общаге, — и при этом даже не вступая с ним в контакт. Их было слишком много, слишком громко и слишком по расписанию: крики, падения, визги, посудные войны ровно в одиннадцать вечера… А начиналось всё очень даже невинно. Впервые Хёнджин столкнулся с этой семейкой, когда в доме вновь сдох лифт. Явление нередкое и вполне закономерное: по ощущениям, дом этот стоял ещё со времён разделения Кореи на КНДР и Республику и не видел капитального ремонта, наверное, с тех самых пор, как Корея делила не только себя, но и розетки на две фазы. Молодая девушка, ростом метр в кепке, тянула одной рукой коляску, а другой — едва удерживала годовалую девочку. По внешности было понятно, что они приезжие, и, скорее всего, откуда-то из Индии: чёрные, как смола, волосы, тёмный тон кожи и ещё какие-то отдельные черты лица, которые «ну вот точно не корейские». Хёнджин с иностранцами — особенно не из ближней Азии — держался настороже. Не потому, что что-то против имел — просто не знал, где что можно, а где из тебя уже шашлык начнут жарить. Кто его знает, какие у них там верования и обычаи? Увидят с парнем и сожгут на костре, как вдову в Западной Бенгалии… Но, как настоящий мамкин джентльмен, он не смог просто проскочить мимо: схватил Кками под мышку, поздоровался и, узнав, что девушке тоже на пятый, ухватился свободной рукой за коляску. Всё, как учили в интернетах: помоги, но не заговори, а то подумают, что клеишься. Девушка с ним заговорить тоже не пыталась, лишь поблагодарила, когда Хёнджин поставил коляску у двери, и стала лепетать дочери что-то на своём языке, указывая на Кками. Мило, без излишеств — хорошее начало соседских отношений, не так ли? Через день-два он увидел её снова — уже без ребёнка, зато с двумя мужчинами, которые громко спорили о чём-то на том же непонятном языке, причём так, будто они пытались перегнать друг друга по децибелам. Девушка заметила Хёнджина, кивнула, и он ей тоже кивнул в ответ — из вежливости, не более. А потом, аккурат в одиннадцать вечера, началось. Сначала он подумал, что у кого-то упала кастрюля. Потом — что ещё одна. Потом — что у кого-то кастрюля-матрешка, и она падала ровно по одной в секунду. Всё это сопровождалось гортанными криками, визгами ребёнка, хлопками дверей и топотом, словно через их квартиру гоняли лошадей. Хёнджин долго лежал с открытыми глазами, держа Кками на груди, как грелку, и думал, что в сравнении с этим адом Чан с его «любовными тренировками» — просто тибетский монах в обете молчания. На следующее утро он встал с глазами, как у панды в запой, и всерьёз задумался: а не поспать ли на лестничной клетке этажом выше? Или у родителей на Чеджу? Или в автобусе? В любом случае — не дома. И этот случай, к сожалению, был не последним. Сначала были просто ссоры раз в неделю-две и детские крики по ночам. Ребёнок, семейная жизнь, брак, наверняка, ещё просто для галочки в списке «обязательных достижений за жизнь» — обычное дело, с кем не бывает? Его родители вот тоже ругались, при чём часто и густо. Тарелки летали за отцом на балкон, трехэтажный мат звучал чаще, чем «люблю» и «доброе утро». Хёнджину было, вроде бы, не привыкать. Вроде бы. Потому что разница была. Огромная, как между «поссорились и пошли пить чай с печеньем» и «поссорились, потому что чай закончился, печенье было сожрано втихую, а деньги на поход в магазин есть только у одного». У этой семейки ссоры звучали не просто как очередная драма, а как типичный индийский сериал с кучей спецэффектов, странной музыкой не в тему и громкими диалогами. Иронично, конечно, но нихуя не прикольно, потому что сериал хотя бы можно было поставить на паузу, а соседей — нет. Хёнджин даже начал ставить будильник на 22:55 — чтобы хотя бы морально подготовиться. Или, если повезёт, успеть выйти на прогулку с Кками — на улице не так шумно, как за стенкой спальни. Он даже начал привыкать: ложиться сразу после работы, чтобы спокойно подрыхнуть хотя бы пару часов, готовить и убираться в районе одиннадцати, врубая на всю громкость музыку. А что? Хуже уж точно не стало бы. Однако за любой, даже самой затяжной посудной войной следует перемирие. И не всегда оно, блядь, идёт другим на пользу. Оказалось, его соседи не просто припизднутые, а в край ебанутые. Вывод этот напросился в четыре утра, когда после длительного и упорного биения посуды последовала индийская музыка и стоны. Причём Хёнджин даже не знал, что из этого хуже: горлопанящие на всю Ивановскую наборы непонятных слов и мотивов или звуки звериного секса. Звериного, потому что ощущение было, будто девушку не просто трахают, а бьют, держа за ноги, об столешницу. Хёнджин всерьёз подумал, что они начали убивать друг друга. Вышел на балкон — покурить и позвонить в полицию — и столкнулся с ними: довольные, в каких-то тонких тряпках, соседи обнимались и раскуривали одну сигарету на двоих. Мужик бросил на него короткий взгляд, в котором не было и доли сожаления. Наоборот, он словно пытался сказать: «Съеби на хуй, у нас по расписанию ещё секс на балконе». Через пару недель после того самого балконного выступления Хёнджин заметил, что соседи как будто поутихли. Не было ни песнопений, ни скрежета посуды, ни звуков, напоминающих одновременно умерщвление и зачатие крупного рогатого скота. Сперва он насторожился: вдруг реально поубивали друг друга? Или хуже — затеяли ремонт? Тот самый ремонт, который будет длиться года два ровно по три часа в неделю и именно в воскресенье утром. Но нет, ор ребёнка по утрам всё ещё уверенно шёл в унисон с сигнализацией его будильника, а на лестничной площадке по-прежнему пахло приправами, которые пробивали даже в закрытые окна. А в один вечер, когда Хёнджин сидел в трусах и с банкой пива, наслаждаясь сериалом и тишиной, в дверь позвонили. Кками залаял, вскочил с места и побежал к двери, словно мог открыть её и откусить нежданному гостю яйца. Жаль, что не мог, потому что гостем оказался сосед. На нём были какие-то протёртые трусы и белая майка, но лицо он держал такое, будто нанюхался своих индийских трав и собирался начать около-шекспировский монолог: быть или не быть? — Я пришёл поговорить о вашей собаке, — сказал он, указывая куда-то вниз. Хёнджин по инерции посмотрел туда же: Кками, устав гавкать, молча сидел у его ног. И Хёнджин мысленно взвыл вместо него: что, блядь, могло быть не так с его собакой, которому даже лишние пять минут погавкать в падлу?! — Говорите. Я очень внимательно слушаю. — Она гавкает. Мы с женой не можем спать, да и дочь тоже тревожится, — сказал сосед с тем же спокойным тоном, которым зачитывают либо приговор, либо комедийный стендап. — Ага, — Хёнджин кивнул, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в истерике. — А вы прям уверены, что это он? Просто, ну… Я как бы живу тут. И слышу только то, как вы ругаетесь и миритесь с вашей женой. А ещё как орёт ваша дочь. — Ну, вы знаете, — мужик почесал шею. — Ваш пёс создаёт фоновое напряжение. Мы живём в вибрационном поле, и даже если звук тихий, он влияет на сон. — На сон влияет ваше сношение в четыре утра, а не моя собака. — Это обязательный ритуал. — Это какой-то пиздец, а не ритуал. Занимайтесь своими ритуалами хотя бы не ночью. — У нас культура! — запротестовал сосед. — У вас орущий ребёнок, звон тарелок и жена, которая стонет, как финальный босс в хентайной игре. Ещё раз вы припрётесь со своими жалобами, я вызову полицию. До свидания. Соседи съехали внезапно. Без привычных криков, биения посуды и даже без прощального секса на балконе. Просто однажды утром на площадке не оказалось запаха специй, а вместо визга ребёнка слышалось только эхо собственных шагов. Хёнджин сначала не поверил — постоял у двери, прислушиваясь как маньяк. Тишина. Настоящая. Просторная, как после дождя, и вкусная, как первая затяжка сигареты на чистом воздухе. Оказалось, кто-то другой (возможно, один из таких же страдальцев) не поленился и накатал жалобу хозяину квартиры. А тот, в свою очередь, включился по полной — и не просто наорал, а потребовал съехать. Навсегда. Хёнджин не стал расспрашивать подробностей. Главное — теперь можно было спать. Смотреть сериалы в тишине. Не слышать стонов, визгов и философии про вибрации. Впервые за долгое время он реально почувствовал, что живёт один. А потом появился он — на фоне солнечного света в подъезде, с коробками в руках, запахом заканчивающегося лета и какой-то невинной сексуальностью. В тот день Хёнджин едва волочил ноги после смены — коллега в сотый раз напомнила ему, что приготовление капучино можно совмещать с разгребанием посуды и жонглированием, шеф как-то неоднозначно почесал затылок, стоило заговорить о графике на сентябрь, а ещё в сорокоградусную жару сломался вентилятор. Если коротко, то у Хёнджина совершенно не было сил даже на то, чтобы выгулять Кками. Но у их старенького лифта были свои планы на него. Он просто сломался. Хёнджин стоял у лифта и мысленно писал жалобу. Не на ТСЖ, не на электрика, не на этот грёбаный дом вообще. На Вселенную. Потому что эта дамочка явно любила извращения какого-то незаконного уровня. Отключить лифт, когда он еле тащит свою тушу после смены, воняет кофе, ненавистью к людям и мечтой изолироваться от общества минимум до Рождества — додуматься только! Он ткнул на кнопку вызова. Та, разумеется, даже не пикнула, только мигала цифрой «1», как будто насмехаясь: «Ха-ха, бедненький. Иди поплачь у мамы под юбкой». Тяжело вздохнув, Хёнджин сделал несколько шагов по лестнице, когда снизу послышалось: — Ой, аккуратнее! Всеми великими романтиками принято было считать, что момент влюблённости ощущается примерно как фейерверки в аккомпанементе скрипки. На деле оказалось, что это чувство ближе к инфаркту одновременно с эстетическим оргазмом — так ощущались те первые секунды встречи с ним. Парень с коробкой (явно больше его самого) ворвался в поле зрения стремительно и, признать, эффектно. Он пытался балансировать между ступенями, жизнью и, видимо, своими планами на переезд. За ним тянулся шлейф запаха стиранной хлопковой футболки, геля для душа «не знаю, зачем нюхаю, но приятно», и чего-то тревожно-подросткового, как будто этот парень одновременно сбежал из дома и защитил диплом. И в этой невинности проскальзывал определённый секс: блондинистые кудри липли к мокрому лбу, белая футболка– к спине, а Хёнджинова чёрная полоса из неадекватных соседей и нестояния смотрела на это и писала предсмертное завещание. — Ух, — выдохнул Хёнджин, не сразу поняв, что сделал это вслух. Парень поднял глаза. Большие, зелёные, совершенно непредназначенные для того, чтобы тащить такую коробку. Или, если честно, даже чтобы просто жить в этом доме. За такие глаза хотелось как минимум отсосать. Или подхватить на руки, чтобы не плёлся по этой доисторической конструкции, и отнести к себе в квартиру. — Привет, — выдохнул парень, поставив коробку на площадку между этажами. — Мне на пятый этаж, а лифт не работает… — Ага. Ещё со времён Второй Пунической войны, — Хёнджин хмыкнул. — Иногда мигает лампочкой, чтобы мы не теряли надежду. По праздникам и в дни солнцестояния может проехаться туда-сюда. А вы, кажется, из пятьдесят восьмой квартиры, верно? — Верно, — чуть удивился парень. — Сегодня переехал. Феликс. Я так понимаю, мы соседи по лестничной клетке? Феликс. Конечно, у него имя, как у мультяшного кота, который случайно спасает мир и всех очаровывает. — Хёнджин. Можно на ты, — кивнул он. — Пятьдесят девятая. Мой второй балкон выходит туда же, куда и твой. Давай помогу? Хёнджин даже не понял, зачем он это сказал. Или почему его руки сами потянулись к коробке, а лицо само перешло в режим «вполне дружелюбный сосед, не ебанько, не вор, иногда готовит рамен». Наверное, потому что Феликс смотрел на него так, будто он — первый нормальный человек, которого тот видел за последние десять лет. Или потому что у Феликса были ключицы, которые хотелось занести в архитектурное наследие. — Спасибо, — сказал Феликс, и улыбнулся так, что у Хёнджина внутри что-то неловко шевельнулось. Он отдал ему часть коробки, и они потащили вверх — один измотанный, другой потный, оба на грани дыхательной катастрофы. — Слушай, — сказал Феликс, задыхаясь, — а тут… нормально живётся? — Зависит от твоего порога терпимости. Одна семейка трахалась в четыре утра под мантры, устраивала тарелочные дуэли и жаловалась на мою собаку. Слава богу, съехали. Теперь есть надежда на лучшее. Феликс рассмеялся — по-настоящему, не этим вежливым «хи» ради поддержки беседы, а громко, с подкатом в грудной клетке и вибрацией до пяток. Голос при этом у него оказался тем самым сортом бархатного баса, который, кажется, должен звучать только в рекламе дорогого виски или в постели, когда уже поздно отступать. Хёнджин чуть не споткнулся о собственное «чёрт, что это сейчас было» и тут же посмотрел на Феликса, как будто пытался обнаружить источник шума — неужели это реально он? Смех у него был такой… ну, как мороженое на похоронах: вроде бы неуместный, но делает жизнь сносной. И Хёнджин, сам не заметив как, вдруг улыбнулся. По-настоящему. Без сарказма. Без кислой минки всё-не-так-но-ладно. Просто потому что этот дурацкий смех заразил его. Потому что рядом с этим парнем с коробкой, ключицами, как у амбассадора нижнего белья, и голосом «отвали и возьми меня» почему-то стало тепло. Психика удивлённо моргнула, но не возразила. На третьем этаже Феликс уже пыхтел, как чайник, забытый на плите, а у Хёнджина начала тихо дрожать правая бровь — видимо, от сочетания жары, усталости и того, что у Феликса футболка потемнела в районе поясницы и вела себя как шёлковая драпировка на статуе. Или порнозаставке, кто тут его знает. На пятом Феликс открыл дверь, демонстративно отставив коробку и опёршись на косяк. Он дышал так, будто только что вылез из океана. А выглядел… ну, Хёнджин видел катастрофы меньшего масштаба. Потные кудри, футболка, прилипшая к груди, широкие глаза с распахнутым доверием, как у щенка, который не знает, что ещё не приют, но уже вроде не улица. — Спасибо, серьёзно. Я думал, умру где-то между третьим и адом, — пробормотал Феликс, кивая на лестницу. — Ты, походу, тут единственный, кто умеет разговаривать без «о, опять новенький». — М-м-м, не совсем. Я просто сразу выбираю, с кем разговаривать. Например, с теми, у кого симпатичные ключицы. Феликс моргнул. — Что?.. — Шучу. Немного. Привыкай, — Хёнджин оскалился, будто клыкастый волк, только вместо шкур и когтей — подтёки подмышками и нервная ирония. — У тебя будут и соседи похуже, и подъёмчики потяжелее. Феликс, к его чести, только хмыкнул. А потом, внезапно серьёзно: — А ты… всегда такой? — Красивый, остроумный и с налётом моральной нестабильности? — Я имел в виду — помогаешь незнакомым людям и флиртуешь так, будто тебе не в падлу, — уточнил он, всё ещё опираясь на косяк. — Хотя второе — это, наверное, комплимент. Вроде. Хёнджин пожал плечами: — Это профессиональное. Я в кофейне работаю — улыбаюсь даже тем, кто пьёт латте с соевым молоком и ведёт подкасты про «осознанное дыхание». А ты мне, считай, симпатичнее. Хотя это несложно. Феликс фыркнул, наконец оторвавшись от стены, и немного застенчиво потянулся к ручке двери. — Ну, в любом случае, рад, что мы соседи. И что ты не выбросил меня с лестницы. — Пока что, — отозвался Хёнджин. — Но если начнёшь слушать мантры по ночам и трахаться с кем-то в четыре утра — дверь не спасёт. У меня триггер. «С кем-то, кто не я» прямо крутилось на кончике языка, но Хёнджин его вовремя прикусил. Ибо нехуй, в первый день знакомства так не принято — дождись второго. — Справедливо, — кивнул Феликс. — Но я, честно, больше по тишине. И сериалам. И… ну, нормальному общению. Хёнджин поймал его взгляд — открытый, чуть уставший, но без этих лживых вежливых масок, что обычно носят люди в новых домах. Он кивнул: — Тогда добро пожаловать. Если что — стучи. У меня есть кофе, соль, собака и пунш из сарказма. — Звучит, как идеальное выживание, — усмехнулся Феликс. — До встречи, Хёнджин. — До встречи, Феликс. Дверь закрылась. А Хёнджин всё ещё стоял напротив, глядя на неё, как будто та собиралась что-то сказать. Потом вздохнул, потянулся — и только на пороге своей квартиры понял: он не чувствует себя вымотанным. Он чувствует, что, чёрт побери, кто-то снова появился в его жизни, и на этот раз это не шумные соседи, а, возможно… блондин с глазами цвета иконки спотифай и энергетикой «приюти меня, если не сложно».

***

Первая неделя с Феликсом прошла на удивление тихо. И не как триллер про маньяка, который «просто тихий парень», а охуенно, почти терапевтически. Ни тебе трахов под мантры, ни криков, ни вообще какого-либо шума — только редкие звуки перестановки мебели (и не в четыре утра, а после обеда!), приглушённые ругательства и пение. Хотя пение всё-таки немного напрягало, только не в смысле «у тебя скрытый талант к высоким нотам, поэтому, пожалуйста, скрывай его и дальше», а в смысле… Феликс пел в душе. И Хёнджин, к своему ужасу, начал ловить себя на том, что ждёт этого чёртового пения. Он мог спокойно пырить в ноут, жрать лапшу или катать Кками на пузе, и тут — «you’re buried in the pillow, yeah, you’re so loud» из-за стены. Голос был тёплый, бархатный, немного хриплый — тот самый, который в рекламе жвачки должен говорить «раздень её ароматом мяты». И у Хёнджина моментально в голове включался жёлтый ютуб. Он не хотел! Он правда не хотел! Он был сильным, не девственником и давно не подростком, чтоб возбуждаться от звуков воды и вокала. Но член явно имел какие-то договорённости с мозгом, который рисовал картинки сам: пар из душа, капли на загорелой коже, распаренное зеркало и Феликс — полуразобранный, с растрёпанными волосами и этим выражением «я просто пою себе песенку, а ты там с ума сходи». На третий день такого пения Хёнджин начал слушать музыку в наушниках. На четвёртый — просто ушёл на пробежку. На пятый — застал себя стоящим у стены, словно его туда примагнитило. — Я ёбнутый, — сообщил он Кками, когда тот в очередной раз уставился на него с выражением «опять ты хуйнёй страдаешь?». Кками фыркнул, лег и задрал лапу. Полностью согласен. К пятнице Хёнджин окончательно выгорел. Не как свечка, а как та самая хрупкая лампочка в подъезде, что моргала последние три года и внезапно сдохла, выбив щиток. Рабочая смена тянулась, как сыр, простоявший весь день на солнце: медленно, мерзко и с запахом тухлой общепитовской этики. То клиент опрокинул кофе на стойку и сделал вид, что это не он, то начальник снова намекнул, что мина всегда должна быть приветливой, в идеале — как у ведущего на корпоративе бухгалтеров. А потом ещё и коллега, у которой интеллект — как вай-фай в поезде, то есть только на словах, — решила поумничать в его сторону, за что чуть не получила тряпкой в лицо и подносом по заднице. Короче, к восьми вечера он был разбит в ноль. Даже не в минус, а в какое-то философское «нахуй это всё». Единственное, что держало на плаву — мысль о том, что дома его ждёт… душевно поющий сосед с лицом ангела и ключицами, от вида которых можно родить, просто посмотрев. И собака. Собака, которая в любую погоду и время суток хочет срать. Так что он пришёл домой, сменил рубашку на футболку, кроссовки — на более быстроходные кроссовки, и, не включая свет, схватил рулетку и Кками. — Пошли. Нас с тобой ждёт вечер самокопания и ебанутых гормональных реакций, — сообщил он Кками, а тот, будто прочувствовав, потянул к двери с энтузиазмом «наконец-то, блядь». На улице даже близко не пахло прохладой. Августу было абсолютно поебать на то, что он август и хотя бы вечером должен давать глоток воздуха, а не пыли вперемешку с удушливой жарой. Хёнджин тяжело вздохнул, покрепче перехватил рулетку и врубил плейлист с успокаивающей музыкой. Она, правда, редко вообще успокаивала, а в основном бесила только больше. Но Хёнджин не терял надежду на то, что когда-то словит дзен и задышит простатой. Ну, или чем там должны дышать мужики с отработанной кармой и рыбой в созвездии мнимого успеха? Кками принюхивался к кустам, метил столбы фонарей, а Хёнджин, наконец, немного упокоился. Разложил мысли по ящикам: коллеги в ящик «спустить по лестнице, помогая ногами», какие-то личные приколы аккуратно легли в ящик на средней полке шкафа, а Феликс ушёл куда-то вглубь — туда, где обычно прячут презервативы с пометкой «до лучших времён». Кто ж знал то, что лучшие времена не всегда лучшие, а наступают порой слишком быстро? Если отвести метафоры и прочую поэтичную поебень на второй план, то где-то через тридцать минут перед ним возник Феликс. Не нелепая влажная фантазия с ним (что Хёнджин сразу поставил под сомнение), а реальный и живой Феликс. На нём была чёрная майка, которую, в принципе, можно было бы и откинуть в сторону — а потому что нахуя она? Вот серьёзно. Майка липла к телу, будто Феликс на радостях прыгнул в лужу, забыв, что в одежде. Нечёткий контур пресса проглядывался сквозь неё, и Хёнджину вообще опасно было представлять, какие у него там кубики. А ключицы (боже, эти ключицы!) и мышцы рук были настолько выраженными, что казались рисунком умелого художника, где каждая подтянутая волна — след графического карандаша. А ещё эти волосы, сбившиеся в мокрые кудри на лбу, и эта шея, блестящая от пота, и утяжелённое дыхание, и эти губы — насыщенные, с размазанными краями, словно после… Да. Феликс остановился, моргнул, встретился с Хёнджином взглядом. Улыбнулся. Причём не вот этой солнечной, привет-обнимашки-на-хуй-печаль-улыбкой, а медленно, будто только что вспомнил нечто смешное и немного грязное. Хёнджин впервые в жизни пожалел, что не собака. Потому что Кками хотя бы мог честно завыть на луну в ответ. — Йо, — выдохнул Феликс, подбегая ближе. Голос у него был охрипший, как после долгого секса или громкого концерта. — Тоже страдаешь? Хёнджин хотел сказать что-то ехидное, вроде: «нет, я просто гуляю, как нормальный человек, а не вывариваюсь в собственном поту», но рот почему-то решил, что его мнение никому не интересно, особенно в присутствии такого количества открытых участков тела Феликса. — Ты… бегаешь? — сказал первое, что пришло на ум, Хёнджин, и только спустя несколько секунд понял, какую хуйню сморозил. Ну как можно быть настолько бессовестно тупым? Но Феликс на его вопрос не рассмеялся, даже ответил: — Ага, — и потянулся. Это была худшая идея из возможных. Майка поднялась, обнажая линию боков, а по рельефному прессу (прям как Хёнджин и боялся представить) скатилась капля пота, как в к-поп клипе, только без ёбаной цензуры и монтажной склейки. — У меня с утра энергия пёрла, вот решил остатки выжечь. Пёрла у него… У кого-то вообще пёрла… — А ты чего такой? — добавил Феликс. — Уставший? И Хёнджин, пожалуй, впервые за вечер не нашёл в себе сил соврать или отшутиться. Просто кивнул и пробормотал: — Люди. Работа. Люди на работе. — Сочувствую, — серьёзно кивнул Феликс и чуть прищурился. — Хочешь, сходим попозже за чем-то вкусным? Я угощаю. Вид у тебя как у кота, которого насильно покупали. И это, почему-то, звучало обнадёживающе. Словно его не по-дружески-по-соседски пригласили пожрать, а закинули на плечо и потащили в мерс, чтобы отвезти в дорогущий ресторан. В этих словах проскальзывала тупая и банальная надежда на что-то больше. Например, снова послушать пение в душе, только не через стенку, а прямо там, слизывая капли воды с горячей кожи и ловя вздохи между тягучими строчками Chase Atlantic. Только… Только Хёнджин тупой, как пробка — даже не анальная, она хоть сужается к концу. Поэтому с губ вместо такого закономерного «да, конечно, я уже выбираю парадные трусы» сорвалось: — Сорян, Кками не может долго без меня. Кками от такой заявки, ожидаемо, уставился на Хёнджина с умной мордой «ты точно про меня?» А Хёнджин мысленно ударил себя по лицу. Только он мог так тупо оттолкнуть шанс на приятный вечер и, возможно, на перепихон! Феликс смерил его долгим взглядом, смахнул со лба чёлку и, крикнув «хорошо тебе отдохнуть», побежал по алее дальше.

***

У всех же есть хотя бы один диплом. Речь не об универовских — бумажку в красивой политруке можно и у бабки в переходе купить, подумаешь. Речь о дипломах, которые идут комплектом со свидетельством о рождении. Типа: диплом о хорошем зрении, даже если до пяти утра смотреть аниме; диплом «у тебя пальцы пианиста, связки оперника, а уши оттоптали медведи» или диплом о чрезмерном везении. У Хёнджина были первые два и не было последнего. Всё, как в реальности: сертификат об участии в математическом конкурсе «Кенгурёнок 2014» — пожалуйста, а что-то реально толковое и значащее — дуля тебе с маком. В его жизни всё держалось на соплях и умении не улетать с карусели какого-то ебанутого безумия. Везение редко стояло для подстраховки — улетишь, ну и хуй с тобой. Однако в одной ситуации везение всё-таки осталось рядом. Может, не с целью помочь, а просто поржать и покричать «давай, солнышко, ты сможешь, верь в себя!» Но оно осталось! И приняло на себя удар, когда Хёнджин улетел. В прямом смысле. Хёнджин никогда не думал, что однажды его могут сбить парадной дверью. «Думать» в перечень его умений, если честно, вообще не входило. Только если прокручивание ссоры с бывшим спустя три года считалось за думанье. Но, в любом случае, он тем более и не мог подумать, что будет этому, блядь, рад. Дело было в воскресенье. Хёнджин шёл из продуктового, с пакетом какой-то херни и, наконец, не сопливо-депрессивной музыкой в ушах. Солнышко светило, немного припекало, но не душило, а ещё между пальцев тлела сигарета — ну кайф, да? А у входа в подъезд ему стала написывать мать, мол, как там Кками? , ты же не сел на него случайно? , скоро учёба, не провтыкай первый день, мы за это, вообще-то, платим и все дела. Он остановился, думая, как бы так ответить, чтобы не обидеть — ну, потому что он пусть и тупой, но проблем с памятью, вроде бы, не имеет. И тут — бах! Хёнджин ощутил быстрее, чем осознал: боль во лбу, боль в жопе и боль в его бедной спине, которая и так едва справлялась с ношей «единственного мужика в коллективе, носи коробки и самые тяжёлые подносы». Казалось, что перед глазами сейчас должен возникнуть его личный ангел-хранитель со словами «поздравляю, ты сдох, а я пытался!..» Но перед глазами возник другой ангел (не хранитель и не его) — с какими-то звуками суеты и перекошенным лицом. — Блядь, ты живой?! — голос у ангела дрожал, как студень на стиральной машине, и в глазах была чистосердечная паника. — Прости, пожалуйста… Откуда ж я знал, что ты прям под дверью стоишь. Ты меня нормально слышишь? Сильно болит? Хёнджин моргнул, разглядывая его, как будто это была опция в Sims — «создать персонажа своей несбыточной мечты». В ушах продолжала греметь музыка, поэтому звуки доходили какими-то невнятными урывками. Всё, на что хватило понимания и сил, это тихое, со смешком: — Не уверен. Феликс скорчил какую-то болезненную гримасу — словно это ему дверью по лбу зарядили — и присел рядом на корточки, вытягивая из ушей Хёнджина наушники. Пальцы коснулись кожи, и этот жест был настолько приятным, что Хёнджин, в принципе, и не против был, чтобы его сбивали так каждый день. Лишь бы Феликс потом наклонялся так близко, с этим заботливым выражением лица (ну, или тревожным — какая разница?) и касался его своими аккуратными пальцами. У Хёнджина всё плыло перед глазами, будто вселенная прогружалась заново, но пальцы Феликса он успел разглядеть слишком хорошо: мягкие подушечки, стриженные ногти, обрезанная кутикула… — Ты реально в порядке? Я просто… я открывал дверь! Я не знал, что кто-то может стоять впритык, как NPC, застрявший в геометрии подъезда! — Слушай, — протянул Хёнджин, — я, может, именно этого и добивался. Стою тут, думаю, ща меня кто-нибудь собьёт, и в моей жизни появится сюжет. И ты появился. Это судьба. Или хотя бы манга в жанре «романтика и травматология». Феликс прикрыл лицо ладонью, но плечи у него задрожали от смеха. — У тебя, по ходу, сотрясение, — заключил он. — Или ты всегда такой? — С детства, — честно признался Хёнджин. — Мне даже медаль дали. Из фольги. С надписью «ну что с ним поделаешь». Он потянулся за упавшей сигаретой, посмотрел на неё с грустью, как на предателя, который первым сдал позиции. Феликс перехватил этот взгляд и, не выдержав, предложил: — Давай я тебе новую дам. И… лед. Пошли ко мне. Хёнджин хотел бы сказать что-то остроумное, например, «я всегда мечтал, чтобы меня так приглашали домой, с травмами и унижением», но всё, что у него получилось — это кивнуть. Потому что вставать пришлось с его спиной, а его спина в тот момент вела переговоры о выходе из всех рабочих чатов и переезде на юг. Феликс подхватил его за локоть — деликатно, почти по-дружески, но от этого почему-то всё внутри потеплело, как после слишком крепкого глинтвейна. — Осторожно. Ты весь какой-то… перекошенный. — Феликс посмотрел на него сбоку, как смотрят на стул с четырьмя ножками, три из которых уже в коме. — Ты просто не видел меня в понедельник утром, — хмыкнул Хёнджин. — Вот там перекос, так перекос. Пока они поднимались по лестнице (лифт, конечно, был «на ремонте» уже третий месяц — классика), Феликс то и дело оборачивался, будто проверяя, не сдох ли Хёнджин случайно прямо на марше. А тот, в свою очередь, ловил каждое это движение краем взгляда и думал: «Бля, ну как вообще можно быть таким хорошим. Это законно? У кого я могу это оспорить?» Феликс открыл дверь своей квартиры и впустил его первым. Внутри пахло лавандой, чеками за воду и электричество, и, странно, но приятно — молоком и шоколадом. Как будто эта квартира пекла брауни и заботилась о тебе. Планировка и расположение мебели, кстати, чем-то напоминали Хёнджину о собственной квартире. Как минимум потому, что кухня была совмещена с гостиной, а в углу стоял серый диван. Не хватало только собачьей шерсти, потрёпанных игрушек и термоядерного запаха корма. — Садись. Сейчас всё будет. Феликс указал на диван, устеленный подушками, и Хёнджин покорно устроился на нём. Прямо напротив — холодильник. Белый, в странных магнитах из йогуртов и запиской «ЗАПЛАТИ ЗА КОММУНАЛКУ». Хёнджин смотрел на него, как на экспонат в музее современного искусства — вроде странно, потому что магниты эти были явно из начала двухтысячных, а вроде и уютно, потому что у самого висели листочки со схожим содержанием. Феликс склонился к морозилке, и всё — пиши пропало. Хлопнула дверца, загремел лёд, а у Хёнджина в голове — симфония гормонов и полная отключка критического мышления. Потому что, ну… Что греха таить, если у Феликса красивая задница? И штаны в этот момент будто специально решили обтянуть её. Прямо хотелось подойти и укусить, как то самое пирожное в булочной, когда у мамы денег с собой только на чёрный хлеб с какими-то невкусными семенами. — У тебя всегда так сексуально открывается морозилка? — спросил Хёнджин вслух, прежде чем мозг успел вставить предохранитель. Феликс не обернулся, но плечи у него дёрнулись. То ли от смеха, то ли от «ты, блядь, мозги отбил?» Скажи он это вслух, у Хёнджина, по крайней мере, была бы возможность ответить страдальческим «из-за тебя». А так… Феликс ничего не ответил. Просто выпрямился, зажимая лед в полотенце, и вернулся. Присел рядом, ближе, чем раньше. Лёд пах морозом и каким-то апельсиновым мылом, будто у него была спа-программа до визита на лоб Хёнджина. — Придётся потерпеть, принцесска, — ухмыльнулся Феликс и начал прикладывать лёд, считая секунды себе под нос. Нос. Он у него тоже красивый, ровный, не то что шнобель Хёнджина — с горбинкой и здоровенными крыльями. А эти невинные веснушки! Боже, они были повсюду: на переносице, на кончике носа, на веках, под бровями, в уголках губ… Поняв, что открыто пялится на его губы, Хёнджин быстро вкинул первое, что пришло на ум: — А как же сигарета? Или ты в квартире не куришь? — А ты типа куришь в квартире, — рассмеялся Феликс, чуть сильнее надавливая на лоб. Хёнджин театрально шикнул. — Я тебя чуть ли не каждое утро на балконе вижу. Твои шорты с Купидоном светят на весь парламент! — Самые удобные шорты, между прочим! — Хёнджин тоже рассмеялся, чуть задевая носом запястье Феликса. Значит, он тоже глазел на него. Шансы, в принципе, имелись. — Так это отказ? — Ты как эти дети с планшетами. «Мама, дай!», — Феликс юрко просунул руку себе за спину, доставая из заднего кармана пачку. — Зажигалка внутри, — и всучил в руки. — Чапман вишнёвые, — задумчиво пролепетал Хёнджин, выбивая сигарету. — Что-то на эстетичном. Фанат Ланы Дель Рэй? Феликс застыл, уставившись на него с таким выражением лица, будто поймали с поличным за чем-то непристойным. — Как ты понял? — и хмыкнул, ни то с восхищением, ни то нервно, почти как на суде, где ты — адвокат преступника с нулевым шансом выиграть. — Или ты тоже?.. — Мне нравятся некоторые её песни, но не фанат. Курю ментоловые. Хёнджин сделал первую затяжку, выдыхая в сторону. Вкус ударил не в горло, а сразу в воспоминания — вишнёвая сладость, как дешёвый сироп от кашля, которым поили в детстве, только теперь с примесью никотина и взрослых желаний. Не хруст ментола, к которому привык, а липкая дымка, будто поцеловался с кем-то, кто только что съел конфету из аптечки. Странно. Не его. Но пахло Феликсом. Взгляд зацепился сначала за его красивый профиль, а потом за кружку из-под кофе на краю стола, поэтому он поставил её поближе — временной пепельницей. — Можно ведь? — уточнил на всякий случай, когда пепел уже был готов упасть на диван. Феликс молча вытянул руку и отобрал у него сигарету — ловко, двумя пальцами, почти эротично. Сделал одну затяжку. Медленно, будто пытался растянуть засохшую клячку, а затем выдохнул — вроде в сторону, но большая часть попала в лицо Хёнджина. И бросил недокуренную сигарету в стакан, на дне которого всё ещё были остатки кофе. Хёнджин выдохнул что-то нечленораздельное. Сам не понял, что. То ли «блядь, это самое сексуальное, что я видел за всю свою жизнь», то ли «поцелуй прямо сейчас, пока я ещё способен отличать лёд от собственных нервов». Феликс не пошёл дальше. Просто остался рядом, и тишина вдруг перестала быть весёлой, с налётом лёгкого флирта. Она была густая, как дым крепких сигарет, как старый бабушкин плед, который давит на грудь, как то напряжение, когда вы оба на пределе. Только чтобы оказаться на пределе, нужно было друг друга до него довести. А между ними и поцелуя не было, только дым — на ресницах, на губах, на языке. Дым вишнёвой сигареты. Феликсовой. Хёнджин посмотрел на него — и сразу пожалел. Потому что Феликс смотрел в ответ. Не умышленно, просто взгляд не успел отвести… Наверное. В его глазах было что-то такое сосредоточенное, будто он очень сильно старался убежать от мыслей. Ну, или догнать тех самых «продолжай» и «вон из моей квартиры», чтобы понять, кто импонирует больше — хуй разберёшь. Хуй, кстати, походу был единственным способным на разбирательства. Точнее, на очевидное. Потому что Хёнджин сглотнул, мысленно уже касаясь губ и веснушчатых щёк. Потому что уже тянулся к запястью, целовал от него до плечей, до кадыка, до кожи за ухом — тонкой и чувствительной. Потому что уже видел, как Феликс выгибается дугой, как запрокидывает голову, подставляя шею для поцелуев. Потому что уже слышал, как тот постанывает и шепчет его имя между ласками. Для члена всё было предельно очевидно: хочешь — бери. Мысли ушли так далеко, что Хёнджин чуть не двинулся вперёд. Чуть, но ещё не. Феликс тоже не двинулся, но черты его лица будто чуть заострились, перестав быть такими невинными. Весь его вид был таким, будто он не просто читал мысли Хёнджина, а пробрался в них физически, становясь художником образовавшихся картин и главным режиссёром покадровой плёнки. Взгляд Феликса слишком открыто блуждал по Хёнджину, кончик языка — слишком красиво толкался в уголок губы. Весь Феликс был, блядь, слишком. И тут — трель смартфона. Резкая, мерзкая — типичный рингтон Айфонов. Он звучал как десятиминутная реклама на самом интересном, как если ты на Майорке в шортах, а тут ливень с градом и ты такой: ну за что?, как момент, когда дрочишь в душе и в дверь начинают стучать со словами «хватит воду тратить». Феликс моргнул, вздохнув, как после глубоко нырка, и достал смартфон из кармана джинсов. — Ликс, ты на приколе? Нам тебя тут сколько ещё ждать? — раздалось раздражённое из динамиков. — Если не хочешь с нами в зал ходить, то так и скажи. У тебя то переезд, то моральный упадок, то… — Прости, пожалуйста. Я тут просто… — Феликс прочистил горло и зыркнул на Хёнджина с каким-то смехотворным сочувствием. — Короче, после тренировки. Я уже выбегаю! — и сбросил звонок, тяжело вздохнув. — У меня тренировка с друзьями, — сказал он, будто оправдываясь. Блядь. — Так вот, куда ты так летел, — попытался разрядить обстановку Хёнджин, прикладывая лёд ко лбу уже самостоятельно. Феликс на это лишь улыбнулся, словно пытаясь съехать с темы, и вывел из своей квартиры (как полчаса назад вывел из состояния душевного равновесия — то есть быстро, немного больно, но с примесью чего-то такого). Скрылся за поворотом лестничной клетки, крикнув что-то про «не убейся, христа ради», пока Хёнджин стоял и пялился ему в спину, от радости сжимая в кармане кулак. Шансы определённо имелись!

***

Вечером они снова пересеклись. Не по тупости Хёнджина и спешке Феликса, не по договорённости о продолжении, а по желанию подкожного монстра, требующего новую дозу никотина. Вообще, Хёнджин вышел с надеждой проветриться. Не курить. Просто на воздух. Но по привычке прихватил пачку и зажигалку, а уже на балконе не смог отказать себе в одной ментоловой. Медленно щёлкнул колёсиком, будто Феликс мог услышать и выйти к нему. Оказалось, у Феликса есть встроенный радар. Потому что через пару секунд на соседнем балконе показалась знакомая фигура. В полумраке он выглядел почти киношно: силуэт в огромной футболке, руки, опирающиеся на перила, и сигарета, небрежно зажатая в пальцах. Он поймал взгляд Хёнджина и ухмыльнулся, как будто знал что-то, чего тот не знал. Или как минимум хотел, чтобы Хёнджин думал, будто он что-то знает. Потом был странный жест — Феликс прижал пальцы ко рту, как бы показывая «у тебя огонь есть?», но с явным подтекстом. Хёнджин не ответил — только криво усмехнулся, потому что расстояние между балконами не позволяло передавать огонёк. А вот этот чёртов взгляд — вполне. Не к сигарете, а сразу в лёгкие, под рёбра, в кровь, ощутимо приливающую к ушам. В голову — импульс с мыслью, который как судорога посреди ночи: ну как, блядь, такое может быть? Как парень с этими невинными веснушками и ангельскими глазами может быть настолько сексуальным в каких-то глупых мелочах? Хёнджин выдохнул клуб дыма, из которого немедленно захотелось выбраться, чтобы продолжить наблюдать. Правда, Феликс быстро ушёл, так и не докурив сигарету. Ещё помахал пальчиками, мол это не вся программа, жди караоке из душа, пока нет одиннадцати. Хёнджин быстро вернулся внутрь, ожидая. И дождался. Но наутро выглядел он, как плохо нарисованный взрослый. Футболка в следах кофе, потому что забыл постирать, волосы грязные, собранные небрежным пучком на макушке, и криво растушёванный консилер под глазами. Синяки были не такими большими, как во времена соседей и мантр, но достаточно заметными. И это за одну ночь! За ночь, на протяжении которой он клялся себе, что уснёт: сначала в полночь, затем в час, а потом он просто лежал, смотря в потолок, и видел во мраке Феликса. Прокручивание сценок, где Феликс делает затяжку и целует, выпуская вишнёвый дым ему в рот, оказалось не самой здоровой практикой перед очередной выматывающей сменой с людьми. Особенно даже если во сне, длиною в час, видишь балконы, сигареты и эту ухмылку, как у собаки под столом, которая только и ждёт, что ты промажешь палочками мимо рта. Помыв Кками лапы после прогулки, Хёнджин спешно выбежал из квартиры, как герой ситкома в херовый день — опаздывал. Словно ему назло, один наушник отказывался коннектиться, носок противно сползал с пятки на стопу, а лифт слишком долго ехал с нулевого. Благо, он вообще работал — в коем-то веке! Стоило двери со скрипом открыться, как Хёнджин шагнул внутрь, начиная судорожно клацать по кнопке «0». И тут: — Подождите! — из коридора. Хёнджин этот голос узнал сразу — потому что, ну, голос Феликса вообще сложно было спутать с чьим-то другим. Хёнджин не особо отличался поэтичностью, учительница по литературе всегда смотрела на его потуги с каким-то насмешливым снисхождением, поэтому сравнить голос Феликса с бриллиантом казалось просто охуительной метафорой. У бриллианта много граней и он красив. Вот и голос Феликса такой… Многогранный. То глубокий, с оттенком эротичной рекламы и мечты любой начинающей рок-группы, то нежный и спокойный настолько, что можно записывать на аудио и включать вместо АСМР перед сном. Хёнджин ожидал увидеть Феликса, надеясь, что лёгкий двухминутный флирт спасёт его утро. А вот Феликс, ворвавшийся в лифт, как тот самый клиент за две минуты до закрытия, похоже, не ожидал. — О, — в голосе проскользнуло удивление, которое тут же сменилось усталой радостью. Черты лица смягчились — в уголках глаз пролегли складочки, а губы растянулись в улыбке. Приятной, но не вымученной. Феликс действительно был рад его видеть. — Ну привет. Сегодня без шортов с Купидоном. Заспал? — Ага, — лифт дёрнулся — будто с запозданием, как пожилой дед, который всё-таки решился идти в магазин. Они поехали. Медленно, но стабильно. — А ты тоже опаздываешь? — Хёнджин ухмыльнулся. — У меня собеседование через сорок минут в центре. Я проспал, не погладил рубашку, не успел завязать галстук и позавтракать, — с нервной улыбкой протараторил Феликс, разглаживая складки на рубашке. Выглядела она так, будто её достали из задницы, но Хёнджин это заметил только после замечания. — Мне на работу. Футболка грязная, а носок сползает с пятки. Мы одинаково несостоятельные взрослые. Они переглянулись, и что-то «фух, хотя бы не я один» повисло между ними. Это даже ненадолго успокоило, пока лифт неожиданно резко не дёрнулся вниз. Один рывок — и всё. Глухой звук. Темнота мигнула, и лампы замигали обратно, но кнопки уже не горели. Феликс застыл. — Это ты нажал что-то не то? — прошептал он. — Я нажимал «ноль», клянусь, не какой-нибудь «портал в ад», — Хёнджин начал нервно нажимать на все кнопки на панели, надеясь, что хоть что-то приведёт в чувства этот старый механизм. Напрасно. — Ну, охуенно, — рассмеялся Феликс. — Вселенная решила устроить квест: один лифт, два опаздывающих соседа, ваши действия? Хёнджин хихикнул, но смешно ему не было. Он ещё несколько раз ткнул на кнопку экстренного вызова, но ничего не последовало. Только кнопка впала, больше не желая поддаваться его пальцам. — Нет-нет-нет, только не сегодня… У меня смена. Если не приду к открытию, моей коллеге придётся справляться с ордой офисных работников в одиночку. — Тебя правда волнует коллега? — Меня волнует моё ментальное здоровье. Потому что выдержать очередную нотацию о том, какой я безответственный, — Хёнджин судорожно выудил из кармана смартфон, начиная объяснять ситуацию в рабочем чате, — сродни психологической пытке. — А меня ждут в звукозаписывающей студии, — пояснил Феликс, тоже начиная что-то набирать в смартфоне. — Я так обрадовался, когда мою заявку приняли и перезвонили. Вот что мне делать, если меня больше не позовут? Я так заебался за эти месяцы, а общепит, по твоим словам, вообще неперспективное местечко. Оба замолчали, обменялись испуганными взглядами — и рассмеялись. Повод радоваться, вообще-то, был: они застряли не с пожилым соседом, от которого несёт алкоголем и дешёвым табаком; не с сумасшедшей бабулей, которая бы начала рассказывать о внуках и своих пяти котах. Застряли только вдвоём. Но смех вышел кривым, нервным и нелепым. Они друг напротив друга, в этом слишком тесном пространстве с запахом мочи, который когда-то пытались вывести хлоркой, с дебильными надписями кто, где и кому давал, стрессом и помятой одеждой. Романтика, что тут говорить. — Что будем делать? — спросил Феликс, натянуто улыбаясь. — Паниковать? — предложил Хёнджин. — Уже начали. Но можно продлить. По-хорошему, наверное, стоило бы куда-то позвонить. Вот только связь не ловила — сообщения не отправлялись что у Хёнджина, что у Феликса, а отметка сотовой погасла вместе с 4G. И, в принципе, всё было не настолько плохо. Им же обоим хотелось остаться наедине? Сейчас ничего не могло помешать: час пик — помощь приедет минимум через час; никто до них не дозвонится и никто даже не может их упрекнуть в чём-то. Места, конечно, мало, но Феликсу это не помешало сесть прямо на пол, подперев лопатками стену, и поджать ноги к груди. Хёнджин повторил за ним, чуть касаясь своим плечом его. — Ты где-то учишься? — вдруг решил спросить Хёнджин. Нужно было выйти на более спокойный диалог: без боязни потерять работу и тупого флирта. За последнее он не ручался, но хотел попытаться. — Да, вокальный факультет. Первый курс закончил. — О как, — хмыкнул Хёнджин и ляпнул, мысленно ударив себя по лбу за то, что не продержался и минуты: — Неужели на вокальном учат так сексуально петь в душе? — Знаешь, когда весь семестр проёбываешь у строгой преподши, то и не такому научишься. Там и актёрское идёт в ход. Типа ты натурал и типа тебе импонирует эта старуха с «поставленной речью и академическим вокалом», — Феликс скривился, явно вспомнив что-то очень неприятное. — Больше я её пары не проёбывал, — с нервным смешком заключил он. — А ты? Учишься? — Ага, на дизайнера одежды. В средней школе я очень много рисовал на уроках. Странная одноклассница это увидела и предложила погадать на руке. Сказала, мол, дизайнером буду. Я тогда поржал — очень тупое клише. Но в старшей школе понял, что податься мне особо и некуда. Ну и… вот. Теперь шью никому не нужные платья. Феликс тихо рассмеялся, будто в платьях было что-то смешное. — Ты жил в общаге? — решил перевести тему Хёнджин. — Нет, а стоило? — Однозначно. Ты многое потерял. — Например? — Охуительные истории. В общаге у нас была духовка, которая при открытии орала «ты гей» или «открой дверь». Хз, кто её так перепрошил, но если ты, допустим, хотел разогреть пиццу в три ночи — весь этаж знал о твоих вкусах. В кулинарии и не только. Феликс прыснул со смешком. — А если ты гей, то как бы просто честное заявление, — пожал он плечами. — Опасное заявление — я обитал на вражеской территории. Никогда не думал, что здание, полное парней, станет для меня вражеской территорией, но… — Они все были гетеро? — ужаснулся Феликс, повернувшись к нему. Хёнджин на секунду залип, рассматривая его лицо, и с трудом смог кивнуть. — А тебе в основном кто нравился? — В основном, мальчики, которые не знали, что им нравятся мальчики. Это было что-то вроде проклятья: если я на кого-то залипал, он либо гетеро, либо настолько в шкафу, что у него там кладовка и подвал. Оттого и жизнь в общаге стала невыносимой. Феликс уткнулся лицом в колени, явно сдерживая хохот. Потом посмотрел на Хёнджина и всё ещё улыбался, но уже мягче. С каким-то уютом. Теплом, не как от батареи — а как от того самого вискаря, разбавленного колой один к восьми. — На меня можно залипать: я не гетеро и не в шкафу, — тихо пробормотал Феликс. Хёнджин будто завис: взгляд остался на Феликсе, но мысли ушли куда-то далеко от разговора. Его мозг на мгновение отказался выдавать что-либо, кроме трёх букв: что?.. Слишком просто. Слишком прямо. Слишком… тепло, по-настоящему, по-домашнему, хотя вокруг — изрисованные стены лифта и жужжание мигающей подсветки, в которой они сидели уже, наверное, пятнадцать минут. Феликс сидел, прижав колени к груди, подбородком опираясь на них. Свет от мигающей лампы сверху ложился на его лицо мягкими бликами, делая скулы чуть резче, а глаза — чуть глубже. Он не смотрел на Хёнджина в упор, но будто всё равно держал его вниманием за ворот футболки, за дыхание, за дрожь в пальцах. Лифт был маленький, слишком тесный. И вдруг — слишком жаркий. Хёнджин почувствовал, как спина взмокла под футболкой. Он невольно облизнул губы, не отрывая взгляда, и подумал, что ему достаточно чуть-чуть податься вперёд — и их лбы коснутся, или щека к щеке. И вдруг весь мир за пределами лифта потерял смысл. Он хотел бы сказать что-то остроумное — может, пошутить в ответ, удержать эту лёгкость. Но слова не шли. Только мысль: а можно?.. — и желание. Тупое, навязчивое, физическое желание. Мозг опять был в сговоре и не особо торопился анализировать, в каком, блядь, месте ему хочется. Просто хочется и хоть убейся о все свои «сначала поухаживать» и «диван, удобства, все дела»… Хёнджин медленно протянул руку, провёл пальцами по рукаву рубашки Феликса. Он ждал, что тот отпрянет, засмеётся, сделает вид, что пошутил. Но тот не шелохнулся — только чуть повернул голову, и в его взгляде не было ни вызова, ни кокетства. Только подбадривание: я свой шаг уже сделал, твоя очередь. И это выбило последние тормоза. Хёнджин подался вперёд, аккуратно, будто боялся спугнуть, и коснулся губами его губ. Они были такими, какими он их себе и представлял — мягкими, со вкусом сиропа от кашля и слабого табака. Лёгкий поцелуй — почти мимолётный, но мир почему-то пошатнулся, как этот старенький лифт, в котором они застряли по счастливой иронии судьбы. Хёнджин подвинулся ближе, максимально сокращая дистанцию, сгрёб лицо Феликса в ладони, чтобы поцеловать снова, но замер. Потому что им хотелось любоваться — не как картиной в музее, не как удачным эскизом и не как вымытой кофейней после смены. Нет. Феликс вызывал в нём такие незабываемые эмоции, которые просто не шли в сравнение ни с чем иным. Его глаза, смотрящие с каким-то безоговорочным доверием — будто они не просто соседи, знакомые чуть меньше месяца, — были в этот момент чем-то просто нереальным. Как оазис с водой в пустыне, как тишина после биения посуды и мантр, как что-то, что находишь после долгих поисков непонятно чего. Хёнджин всю жизнь считал, что поцелуи — херня, кажущаяся романтичной и возбуждающей только в дорамах. А ещё считал, что дипломы о везении раздавали в роддомах буквально всем, кроме него. Но в этот момент оба эти убеждения рухнули. Не как карточный домик, который ты какого-то хуя строишь по пьяни и потом расстраиваешься, когда на него дуют. Не так, потому что Хёнджин не пьян и Хёнджин совершенно не расстроен. Ему так хорошо просто оттого, что он держит это ангельское лицо в своих шершавых руках и водит большим пальцем по губам и веснушкам, не встречая сопротивления. Ему охуенно оттого, что он может коснуться этих губ своими, и так похуй на то, что опоздает на смену. И если везение лишь наблюдало за тем, как он крутится на карусели жизненного безумия, тогда почему он застрял в лифте именно с Феликсом? Хёнджин прижался к нему, не зная, куда уместить ноги, и поцеловал снова. Мягко, будто спрашивая: А ты точно реальный? Точно не то очередное, что под конец превратится в горстку букв из недопониманий, гадости и разочарования? Феликс продолжил отвечать, сжимая свои руки на его плечах — неуверенно, но так правильно, так реально! Он будто тоже не верил, проверяя, не приснилось ли, не показалось ли. Его губы чуть раздвинулись с каким-то неразборчивым шёпотом, а потом снова сомкнулись, втягивая Хёнджиновы до лёгкой боли — будто о чашку ударился, смотря в экран, только, блядь, в разы приятнее. Руки на плечах чуть ослабли, пальцы суматошно провели от волос к шее — а потом вцепились в плечи, и пальцы сжались на грязной ткани футболки так, будто Хёнджин мог отстраниться и сбежать. Куда, интересно? Они же в тесном стареньком лифте. В жесте не было напускного контроля, не было этого странного, граничащего с тупой ролевухой «я тоже могу доминировать!» — только дрожь в кончиках пальцев, чуть учащённое дыхание, и неуверенность, которая не отменяет желания, а только делает его болезненно настоящим. Феликса было так много: его руки на плечах, его губы в собственных, его запах, вытесняющий вонь лифта и воздух из лёгких. Хёнджин и задохнуться был не против, только если от лаванды, ванили и геля для душа, которым Феликс пользовался каждый раз, когда тянул ноты и шептал строки песен Chase Atlantic. «Теперь я точно услышу его не только через стенку». Поцелуй стал глубже. Не резче, нет — просто смелее. Хёнджин теперь не просто касался, а изучал, как новую видеоигру, по которой с самого начала понимаешь, что она теперь любимая. Хёнджин целовал открыто, с голодом, но бережно. Губы Феликса вновь приоткрылись, давая немое соглашение. Язык легко скользнул внутрь, чуть пройдясь по зубам, и встретил ответ — тёплый, с замиранием, с низким стоном из груди, почти как «я тоже», когда с потными ладонями и сердцем в глотке говоришь «люблю». Так просто, но достаточно, чтобы всё пошло по накатанной: чтобы руки нашли место на талии, чтобы пальцы вжались в напряжённые мышцы пресса, чтобы сердце нашло успокоение в биении чужого. Тела как будто знали давно, как им двигаться, куда склониться, где провести рукой. Одна ладонь Хёнджина легла на шею, большой палец нащупал пульс, другой рукой он скользнул по боку, под рубашку, цепляя костяшками кожу — оглаживая тепло, гладкость, реальность. А Феликс — о, Феликс прижался ближе, грудью, бедром, всем собой, стирая между ними последние зазоры. Его пальцы зарылись в волосы, чуть потянули за корни, словно говоря: ещё, блядь, не уходи. Лифт был как консервная банка с электричеством. Воздух тяжёлый, хоть взвешивай. Где-то на замыленной и обрисованной панели мигала надпись «техническая ошибка», где-то снизу скрипнула кабина — но всё это было на границе восприятия. Так, чисто буёк, отгораживающий безопасную зону от не. Хотя, Хёнджин через этот буёк уже переплыл, уверенно двигаясь туда, где волны больше, а риск утонуть — выше. Феликс целовал будто волнами: накрывал, сминая давлением, выбивая из лёгких воздух и задевая все органы восприятия, а затем отпускал, давая секунду, чтобы ухватиться за этот несчастный буёк. Внутри Хёнджина были одни волны — не то жар, не то лаванда с ванилью. И на буёк становилось уже как-то похуй, потому что слишком большое удовольствие это — тонуть в губах, чужом чуть сбитом дыхании и вздохах, когда костяшки пальцев цепляются за соски. Хёнджин чуть отстранился, прижался лбом к его лбу. Феликс закрыл глаза, выдохнул, будто держал это в себе ни день, ни месяц, а жизнь. Его щёки порозовели, очертания губ размылись, став такими яркими, что даже в темноте их можно было бы разглядеть. И когда он снова открыл глаза, там уже не было ни стеснения, ни игры, только «я, блядь, даже не знал, что так бывает». Хёнджин снова коснулся губ, уже не спрашивая, а утверждая. Твёрже. Жаднее. С нажимом, с голодной точностью, как если бы ему пообещали, что это последний глоток перед засухой. Руки скользнули вниз по спине, одной он сжал талию, другой зацепил под рёбрами, пальцами чувствуя, как дёргается мышца от напряжения. А Феликс вздрогнул, чуть выгнулся навстречу, будто требуя больше — и получил. Хёнджин нащупал сосок, и Феликс вздрогнул — еле заметно, но ощутимо для кожи. Хёнджин почувствовал, как подрагивают мышцы, как дыхание рвётся наружу с хрипом, будто губы больше не справляются с эмоцией, вырывающейся из груди. Он провёл костяшками медленно, почти лениво, потом снова — острее, резче, с нажимом, будто проверяя, где та грань, за которой Феликс окончательно перестаёт контролировать себя. Вздохи становились всё тяжелее — срывались с губ, тянулись сквозь зубы, наполняли лифт тёплым, влажным дыханием. Воздух звенел, лип к коже, нарастал плотным комом где-то между животом и горлом. Феликс прижимался, как будто боялся исчезнуть, будто каждое новое движение Хёнджина записывал под кожу, в мышцы, в память — навечно. Пальцы Хёнджина скользнули по рёбрам, зацепились, чуть прижались — и в следующую секунду он чуть согнулся, с силой подхватив Феликса под бёдра. Тот вскинулся, обвивая его ногами почти автоматически, будто так и было нужно — будто его вес был создан для Хёнджиновых рук, для этой неуклюжей, но живой хватки. — О, — только и выдохнул Феликс, вцепившись в плечи, лоб к лбу, глаза наполовину прикрыты. Его колени дрожали, как под током. Хёнджин поднялся с пола, спиной упираясь в холодную стенку лифта, будто это могло его охладить, — но нет. Феликс на нём был как огонь. Его кожа, прижатая через ткань, казалась раскалённой, а сам он — невесомым, но важным, нужным до отчаяния. Как катастрофа, которую всё равно обнимаешь. Он чуть подался вперёд, зацепив Феликса за бёдра крепче, чувствуя, как тот выгибается, как колени сжимаются сильнее. Их животы слились в одном тепле. Ритм в висках сбивался, а тело действовало само: губы нашли шею, горячую, влажную, уязвимую. Оставили поцелуй. Потом второй. Потом прикусили. Медовая кожа была такой вкусной, такой тонкой и чувствительной, что, наверное, после этого на ней останутся следы. Хёнджин не любил следить, потому что знал, как это потом неудобно. Поэтому он старался — правда старался — вбирать кожу осторожно, с тем робким обожанием, с которым открываешь дорогую вещь, купленную на свои первые деньги. Вот только сложно было сдерживаться, когда: — Хёнджин… …Феликс так красиво и правильно стонал. Он ещё несколько раз повторил его имя. Жалобно, почти умоляюще, срываясь на полувздох, как будто это имя — единственное, что может заземлить, удержать на месте. Его бёдра дёргались вперёд, как будто само тело просило большего, нащупывало движение, силу, ответ. Через тонкие брюки он тёрся о Хёнджина, оставляя мокрое пятно пота между ними — и тот чувствовал это всем телом. Словно между ними оставался не воздух, а жара, давящая, липкая, неотступная. Хёнджин не выдержал. Опустился чуть ниже, скользя губами по ключице, по центру груди — и пальцы дрогнули, дёрнули рубашку. Она была расстёгнута наполовину, но теперь он спешил, почти рвал: шёлк соскальзывал с плеч, обнажая золотистую кожу, влажную от пота, дышащую и живую. Под рубашкой тело Феликса будто светилось — горячее, податливое, дрожащее от каждой ласки. Он скинул её с него, сжав пальцами запястья, чтобы тот не мешал, не дёргался — всё равно потом поблагодарит за это. — Блядь, только не останавливайся, пожалуйста, — захныкал Феликс, когда Хёнджин вновь сжал правый сосок костяшками, а к левому — припал губами. Он вбирал его, резко и быстро ласкал языком, но не прикусывал, потому что Феликсу хватало и этого — так отчаянно ещё никто не прижимал Хёнджина к себе. А от каждого его стона к члену приливало столько жара, что в пору было уже давно сгореть к херам собачьим от этой сладкой, немного мучительной боли. Кажется, у них случилась идеальная совместимость в сексе: Феликс кайфовал от каждого прикосновения к себе, а Хёнджин кайфовал от каждого вздоха и стона, вызванных такими незамысловатыми движениями. — Потом я обязательно позову тебя на свидание в горячих источниках, — быстро проговорил Хёнджин, не отстраняясь. — Почему в… ах… — с губ Феликса сорвался громкий вздох, а затем что-то, похожее на скулёж. Хёнджин решил, что обязательно ответит на этот вопрос, когда приглашение на свидание состоится. Потому что сложно объяснить свою логику, проведённую от душа к чему-то более приличному, когда тебе буквально сносит крышу от каждого звука и движения тазом навстречу. Брюки пошли легче, чем рубашка — молния щёлкнула, и ткань сползла вниз, оседая на лодыжках. Феликс остался в одних тёмных боксёрах, прижатый к нему и к стене лифта, с растрёпанными волосами, покрасневший, раскрывший рот. Он всё ещё держался за плечи, но дрожал — там, где выпирал вставший член, было едва заметное пятно от предэякулята, и Хёнджин провёл пальцами именно там, по длине, отчего Феликс задрожал ещё сильнее. Хёнджин отстранился, развернул его спиной к себе и стянул боксеры к штанам. Провёл руками по талии, по линии спины, и медленно опустился на колени. Горячий поцелуй лёг на лопатки, ещё один — чуть ниже. Он обнимал его, как будто поклонялся — и снова поднимался, ладонями лаская всё, что мог достать. Феликс держался за зеркало, оставляя на нём следы ладоней, будто боялся упасть — и всё равно чуть проседал, чтобы ближе, чтобы глубже, чтобы чувствовать всё. — Я не готовился, — прошептал он так низко, что у Хёнджина свело низ живота коротким спазмом. Голос Феликса оказывал на него какое-то нездоровое влияние, потому что хотелось отдаваться целиком, лишь бы продолжать слышать его. Хёнджин ранее не наблюдал у себе фетишей на голос или внешнюю невинность, но, блядь, сейчас его обдавало каким-то неистовым жаром от этого странного комплекта. Обдавало и вытесняло всё, потому что он едва смог найти силы, чтобы ответить: — Сожми бёдра, — и плюнуть себе на ладонь, растирая влагу по оголённым ягодицам. Феликс много занимался спортом и это было слишком очевидно по тому, какими твёрдыми стали его мышцы, когда он свёл ноги. — Плотнее, — шепнул Хёнджин, уткнувшись губами в позвоночник. Впопыхах стянул с себя брюки и бельё, снова плюнул. Слюна была, пожалуй, худшим заменителем смазки, но в условиях, когда вы застряли в лифте и не имеете хотя бы вазелина — самое то. Феликс глянул через плечо, всё ещё тяжело дыша, губы чуть приоткрыты, глаза затуманены. Он повиновался — сжал ноги плотнее, и тогда Хёнджин почувствовал, как напряжение внизу живота набирает обороты, как всё внутри трепещет от одного предвкушения. Хёнджин стал ближе, провёл ладонью между сведённых бёдер, приставляя к ним член — и проскользнул. Феликс всхлипнул, и Хёнджин тоже не смог сдержать громкий вздох, потому что свой член ощущался слишком охуенно между сведённых бёдер. Слюны было мало, первое движение оказалось почти болезненным. Хёнджин двигался медленно, не спеша, давая им обоим время, чтобы привыкнуть. Реакции Феликса смаковал по кусочкам, будто проверяя, насколько сильно он хочет. Потом начал двигаться быстрее — с нажимом и ритмом, от которых подкашиваются бёдра и немного покачивается лифт. Его рука скользнула вперёд, туда, где у Феликса всё давно просилось наружу. Касание было мокрым, уверенным — обволакивающим. Он надрачивал в такт толчкам, наблюдая, как Феликс выгибается навстречу, как сжимает бёдра, как упирается лбом в зеркало, оставляя тёплое запотевшее пятно. — Вот так… — прошептал Хёнджин ему в затылок, прикусив край уха. — Сжимай сильнее, дай мне почувствовать тебя всего… Феликс ответил чем-то нечленораздельным. Он дёрнулся вперёд, но Хёнджин тут же прижал его к себе обратно, за бёдра, глубже, плотнее. Он двигался, и с каждым движением тяжесть внутри разрасталась, наполняла их обоих до краёв — от груди до коленей. Каждый стон звучал громче, словно стены замкнутого лифта подыгрывали им эхом. Пальцы Хёнджина работали уверенно. Он водил ими вверх-вниз, легко, почти ласково, и от этого Феликсу было ещё невыносимее. Он уже не просил, а требовал. Дёргался, тянулся назад, пытался поймать губами воздух, а вместо воздуха — снова имя. — Хёнджин, Хёнджин, пожалуйста… — голос ломался, становясь то глубоким, то высоким. Хёнджин херово разбирался в музыке (пальцы пианиста, связки оперника, а уши оттоптали медведи — помним), но в какие-то моменты отчётливо слышал Си. — Не отпускай, я… блядь, я сейчас… Он знал. Конечно знал. Ощущал, как Феликс пытался толкаться тазом навстречу, как пульсировала под подушечками головка. Двигался быстрее, сильнее, чувствовал, как всё вокруг буквально сотрясается. Уткнулся лбом между лопаток, вдыхая солёный, жаркий запах Феликса, и почти выл от напряжения. Всё слишком близко. Слишком. Он знал — они оба уже на краю, вот-вот кончат. И в этом было что-то особенное — без грубости, без суеты, только они вдвоём, один единый ритм, одна общая дрожь под кожей. — Не сдерживайся, — хрипло выдохнул Хёнджин. — Давай, детка, кончи мне в кулак. И Феликс кончил, будто только этого и ждал — резко, с приглушённым стоном, сжимая бёдрами до бензиновых пятен под веками. Его тело обмякло, а пальцы соскользнули со стекла, только Хёнджин не дал ему упасть — обнял, прижал к себе, всё ещё тяжело дыша, целуя в затылок, в шею, в плечо. Он всё ещё двигался — резко, сбивчиво, чувствуя приближающуюся разрядку, но оттягивая её, потому что слишком не хотелось выпускать Феликса из своих рук. — Я бы мог делать это вечно, — сказал он тихо, почти не веря, что произнёс вслух. А Феликс только выдохнул и чуть улыбнулся — уставший, раскрасневшийся, но невероятно красивый. — Тогда сделай это снова… когда двери откроются. Феликс всё ещё дрожал в руках Хёнджина — уставший, опустошённый и будто до конца не верящий, что всё это на самом деле произошло. Его лоб всё ещё касался зеркала, дыхание было тяжёлым и прерывистым, а пальцы слабо цеплялись за стекло, будто в немой просьбе: подожди, дай прийти в себя. Но Хёнджин не мог остановиться. Он вжимался в него, двигался, ловя последние вспышки удовольствия, глухо рыча от того, насколько тесно, насколько жарко. Его движения становились неровными — почти судорожными — пока не настал тот самый момент, когда всё внутри сжалось в одну единственную точку и в груди будто что-то оборвалось. Он застонал — глухо, будто боялся, что лифт подумает что-то лишнее, — и резко замер, прижимаясь всем телом к спине Феликса, тяжело дыша, будто пробежал марафон. Он держал его так, будто боялся, что отпустит — и тот исчезнет. Молча. Горячо. Надолго. Они стояли так ещё несколько секунд. Потом Хёнджин чуть отстранился, поцеловал Феликса между лопатками и улыбнулся уголком губ, устало, но тепло: — Вот бы сигаретку. Феликс хрипло рассмеялся, сев голосом: — Ещё вчера хотел сказать, что твои ментоловые — отстой. — Я сейчас даже синие Винстон бы выкурил, клянусь, — прошептал Хёнджин, опираясь лбом ему в плечо. — Или хотя бы воды… или, не знаю, подушку. Он аккуратно помог Феликсу натянуть боксёры, сам застегнул брюки, немного выровнял дыхание и только потом осторожно повернул его лицом к себе. Феликс был растрёпанным, вспотевшим, весь в чужих поцелуях и пятнах на коже — и всё равно чертовски красивым. — Ты в порядке? — спросил он тихо, большим пальцем подбирая влажную прядь с его щеки. — Более чем, — выдохнул Феликс, и его глаза чуть прищурились от ласки. — Хотя… ноги дрожат, кажется, я больше никогда не смогу нормально заходить в лифт. Хёнджин усмехнулся и коснулся лбом его лба: — Тогда нам придётся пользоваться лестницей. Всегда. — Только если ты будешь нести меня на руках, — поддел Феликс, но в голосе не было колкости — только тепло. Пару мгновений они просто молчали. И тогда Хёнджин сделал глубокий вдох и, не отводя взгляда: — А давай всё-таки сходим на свидание. Нормальное. Без лифтов, без запертых дверей. Где ты будешь в футболке, а я не буду пытаться съесть тебя до десерта. Феликс поднял брови, будто удивился, и притворно задумался: — А где? — Хоть в кафешку. Хоть в парк. Хоть… — он усмехнулся. — В горячие источники. Помнишь, я обещал? Феликс чуть покраснел, потом кивнул: — Да. Помню. И… давай. Только… можно с тебя одеяло и чай после? — Сделаем. Всё будет, — прошептал Хёнджин и поцеловал его в висок, — ты главное — приходи. И в этот момент за их спинами щёлкнул механизм лифта. Двери дрогнули и открылись со скрипом, словно говоря «я устал от вас, съёбывайте». Они переглянулись — и рассмеялись одновременно.