Память

"Как звучал его голос?" Прошёл месяц со дня, когда Дазай Осаму покинул мафию, и Акутагава начал понимать, что забывает. Образ наставника всё ещё был свеж в памяти. Волосы, глаза, выражение лица, способное за секунды измениться на полностью противоположное, всплывали на поверхность, стоило только о них подумать. Но интонации терялись за более недавними звуками, и вспомнить, каким тоном Дазай-сан отчитывал его в последнюю их встречу, попросту не выходило. Акутагава искал записи. Кассеты, диктофоны, что-нибудь, что сохранило бы его голос. Однако, Дазай Осаму пользовался телефоном редко, а писал только на бумаге, от руки. Куцые строчки в отчётах, выведенные аккуратным почерком, не могли передать эмоций того, кто их написал. — Это нормально, — говорила Гин, когда они садились на кухне, чтобы отдохнуть после утомительного дня. — Всё забывается. Главное, что ты помнишь его самого. Он не мог с этим согласиться, но давил внутренний протест на корню, не желая расстраивать единственного близкого человека. Единственного оставшегося рядом человека. Дазай Осаму становился миражом, иллюзией прошлого, существование которой в прошлом же и осталось. С немногочисленных фотографий, которые Акутагава спрятал в когда-то подаренном ему блокноте, наставник смотрел без какого-либо выражения. Пустые глаза, — отличительный признак всех мафиози, — губы, лежавшие ровной линией. Ни мрачных складок на лбу, ни привычных ямочек в уголках рта от притворной улыбки. Мальчик-кукла, бумажный мальчик, чистый, как лист, на котором его нарисовали. Способен ли он вообще на чувства? Акутагава помнил его злость, его недовольство. Помнил странные приступы веселья, внезапно сменявшиеся безразличием. Они проносились в голове немым кино, и он хмурился, пытаясь включить звук. Его бы устроило, даже если бы он вышел слабым и прерывистым, словно из динамиков испорченного телевизора. Он пытался примерять к наставнику другие голоса, словно к персонажу мультфильма, которого забыли озвучить. Хироцу звучал слишком старчески, Тачихара был ближе по возрасту к нему, чем к Дазай-сану. Накахара Чуя вроде бы подходил. Ровесник наставника, более того, напарник, наверняка знавший его лучше самого Акутагавы, но... Всегда было это "но". Накахара Чуя был слишком громким. Дазай-сан голос повышал редко, предпочитал вкрадчивыми нотками ввинчиваться в уши собеседника, отпечатывая свои слова на подкорке мозга раскалённым тавро. Его напарник же всегда будто кричал. Мог резко оборвать себя на полуслове, чтобы гавкающим тоном спросить что-то совершенно бесполезное. Или тихо для него, но не для окружающих, завести разговор про вещи настолько обыденные, что Акутагава поражался, как подобное вообще может быть ему интересно. Накахара Чуя ни капли не походил на наставника, и это разочаровывало больше, чем то, как он о наставнике отзывался. Босс говорил схоже, наверное. Его речи облекали простые истины двойными смыслами и могли без прямых угроз добиться необходимого организации исхода. И всё же это было не то. Не те интонации, не те ударения, не те намёки, которые ему так хотелось услышать снова. — Знаю, что этот придурок был для тебя важен, но ты помешался, — утверждал Чуя-сан в те редкие моменты, когда они оказывались за одной барной стойкой. — Вот увидишь, когда он выползет из той норы, куда спрятался, тебе самому твои мысли глупыми покажутся. Возможно, он был и прав. Но ускользающие сквозь пальцы воспоминания толкали Акутагаву к пропасти, до краёв заполненной убеждением, что он может никогда больше не услышать ни желанного, но недосягаемого признания, ни метких упрёков, проходившихся по принципам всей его жизни. Акутагава призраком скитался по темнейшим местам Йокогамы, пытаясь уловить знакомые отзвуки в беседах низших из низших, проживавших в просветах между законом и абсолютным беззаконием. Вскоре те отголоски, что ещё хранились в его памяти, рассеялись в шуме мафиозной работы. И даже образы, за которые он цеплялся, начали расплываться под влиянием времени. Глаза у Дазай-сана были светлые или тёмные? Волосы аккуратно уложены или же взъерошены в хаотичной копне, не тронутой ни рукой, ни расчёской? Блокнот с драгоценными фотографиями сгинул в одном из сражений, когда противостоявшему ему ничтожеству удалось выстрелить ему в грудь и продырявить тонкие страницы. Не зря ему не нравились пистолеты. От них одни только проблемы. Других вещей от Дазай-сана не осталось. Сам мир будто бы стремился стереть любые его следы со своей поверхности, и ни дом, ни кабинет, в который наставник заходил настолько редко, что пыль там могла копиться неделями, не остались нетронутыми. Первый сравняли с землёй вместе с остальным мусором, когда пришло время очистить свалку. Второй отдали другому исполнителю. Человеку, по мнению Акутагавы, ничем свой пост не заслужившего и не имевшего ни мудрости госпожи Коё, ни силы Чуи-сана. В какой-то момент на поверхность стал пробираться вопрос, крутившийся на языке так долго, что и не вспомнить точного времени его появления: "А был ли Дазай Осаму на самом деле?" Про него никто не говорил. Даже Чуя-сан, сколько бы ни ругался, вспоминал бывшего напарника крайне редко. Даже босс, решивший не преследовать, по сути, предателя, словно и сам забыл о том, что такой человек когда-то числился в мафии. Акутагава чувствовал, как смысл жизни по крупинкам уходил в ту бездну, из которой его — тогда ещё маленького мальчика — вывела на свет перебинтованная по локоть рука. — Семпай! Вы почти пропустили удар! — кричала Хигучи, когда он оказывался заворожён идеей собственной смерти. Он пренебрежительно отмахивался от её волнений, таких же бессмысленных, как и она сама. Расёмон поглотит любую атаку, хотел того его владелец или нет. Дазай-сан, в реальности или в его воображении, называл это свойство способности его собственным "инстинктом самосохранения". — У меня такого нет, — беззвучно произносили в выцветшем воспоминании обветренные губы. Акутагава готов был поспорить, что и у него тоже. Чем старше он становился, тем реже расёмон защищал и всё чаще разил, не разбирая врагов и союзников. Чем более мутными — словно он смотрел на них через поверхность болота, — становились картины минулых дней, тем более пустым казался ему окружающий мир. Таким он видел его в детстве, когда маленькую коробочку его внутреннего "Я" составляли только он да сестра, да те мальчики и девочки, что решили сбиться с ними в кучу для выживания. В таком мире не было целей, не было будущего. Одно лишь существование, которое могло удовлетворить только не знавшего большего ребёнка. Акутагава автоматически ел, автоматически говорил, автоматически выполнял задания, срывая приступы злости на назначенных ему жертвах. Он механически радовался времени с Гин, испытывая практически не случавшиеся теперь приступы искренних эмоций. Акутагава скорбел, хотя скорбеть было не по кому. Наверное, слова Чуи-сана въелись ему в душу сильнее, чем он хотел признавать. Не в том значении, которое им придавалось, совсем нет. Но они засели внутри как занозы, с которыми стоило просто смириться. "Скорее всего, Дазай-сана больше нет". Не в мире живых, но для него. Дазай Осаму выбрал собственное исчезновение вместо ученика, похоронив тем самым свою роль как наставника и единственного, за кем он готов был последовать беспрекословно. Даже если им суждено встретиться снова... если Дазай-сан будет совсем другим, нужен ли он такой Акутагаве? Однозначный ответ не оставлял места ни сомнениям, ни надежде. Однако, разве судьба уже не доказала ему свою непредсказуемую жестокость? — Хватит на этом. Выше, чем он ожидал. Ниже того, что промелькнуло в голове озаряющей вспышкой. Слишком весёлый, но не сказать, что он таким никогда не был. Волосы растрёпаны, это был верный вариант. Глаза чёрные. Или кажутся таковыми. Да, это подходит им, детям ночи. Не совпадал только плащ, мерзким светлым пятном портивший глядевшую на него через чужие зрачки темноту. Акутагава выдохнул в ладонь, рефлекторно отдавая приказ Хигучи. Всё можно поправить. Расёмон проглотит и различия в тоне, и выбивающиеся из знакомого образа элементы. Главное, что он видел, он слышал, он мог почувствовать, стоило только протянуть руку. Главное, что... "Дазай-сан всё ещё существует в этой реальности. И не покинет её раньше, чем это сделаю я".