view of the sea

***

Минхо не отвечает. Только медленно поднимает взгляд — в нём вся соль морей и тишина штормов. Джисон замирает на секунду, чувствуя, как между ними натягивается тонкая, дрожащая нить — слишком напряжённая, чтобы её игнорировать. Руки Минхо ложатся ему на щёки — осторожно, будто Джисон может раствориться от слишком резкого движения. Его пальцы прохладные, чуть влажные, но в этом прикосновении больше тепла, чем во всем мире. Он подаётся ближе, едва заметно, как будто боится, что всё это просто сон. А потом их губы соприкасаются. Медленно, сначала почти невесомо — как прикосновение морской пены к берегу. Джисон прижимается крепче, чувствуя, как Минхо с каждым мгновением становится смелее. Их дыхания перемешиваются, губы двигаются осторожно, будто исследуют друг друга заново, будто в этом поцелуе скрыта целая история — из тишины, ожидания и слишком долгого «почти». Минхо прижимается ближе, касаясь затылка Джисона, погружаясь в этот миг как в глубину родной стихии. Джисон отвечает жадно, но не торопливо — ему некуда спешить, если весь мир сейчас сжался до этих губ, этих рук, этой шеи, к которой он снова тянется, вдыхая солёный, живой запах воды и кожи. И в этом поцелуе — всё: и страх, и признание, и невозможность, и безусловное «я тебя выбираю». Губы Джисона всё ещё касаются его — мягко, горячо, живо — а внутри Минхо будто разливается медленно кипящее море. Он чувствует, как всё в нём сдвигается: страхи, сомнения, призрачные догадки о будущем. Всё отступает. Остаётся только это прикосновение — настоящее, острое, без остатка. «Может быть, я действительно не ошибся. Может быть, даже если всё вокруг рухнет, даже если завтра он исчезнет с берега — это стоило того». Он стоил того. Минхо закрывает глаза, и в темноте за веками рождаются образ за образом: город, в котором он никогда не был, улицы, по которым он никогда не шёл, но по которым хотел бы пройти рядом с ним. Любопытство, что когда-то казалось глупым, теперь стало зовом. Желание, что было мимолётным, оказалось чем-то куда глубже. «Да, я выбрал загадку. Да, я выбрал невозможное. Но если бы я мог сделать это снова — я бы всё равно выбрал его. Даже если бы всё закончилось сейчас, даже если бы дальше была только вода и тишина. Всё равно — его». Он открывает глаза, и перед ним — Джисон, с чуть растрёпанными волосами, глазами, полными света, и этой улыбкой, от которой у Минхо щемит грудь. — Знаешь, — шепчет Минхо, — если бы ты был бурей, я бы всё равно плыл к тебе.

***

Прошло уже несколько недель с того поцелуя, но в теле Минхо всё ещё жило то странное, пульсирующее ощущение — будто он не по-настоящему вернулся в воду. Будто часть его осталась снаружи, на берегу, рядом с Джисоном, в той тёплой тишине, где они не говорили больше, чем нужно, но поняли друг друга без слов. С тех пор они не касались этой темы. Не называли происходящее, не приклеивали ярлыков. Всё оборвалось почти сразу — его позвали. Минхо не мог не ответить на зов глубины. И всё же, с того дня его мысли были не здесь. Не под водой. Не в пещере, где мягкий свет ламинарий колыхался в такт течению. Не в переливах чешуи и не в голосах других. Нет, его мысли остались там, где можно дышать лёгкими. Где тепло кожи не от солнца, а от чужих рук. Где губы не говорят, а чувствуют. Минхо всё чаще стал задумываться о ногах. Он вспоминал, как Джисон говорил о своих любимых местах. Говорил просто, без пафоса, но в голосе его была нежность, которую не подделаешь. Он хотел показать Минхо город. Хотел идти рядом, делиться тем, что любит. И это «рядом» теперь стало болью. Потому что Минхо не мог идти. Он не знал, как это — стоять на твёрдой земле. Не знал, как чувствуются ступни, касающиеся асфальта. Как это — сидеть на ступеньках у магазина и пить кофе, когда прохожие торопятся мимо. Как это — держаться за руки, и чтобы под ними не было воды, а только вечерний воздух, и чтобы ветер путал волосы. Он начал спрашивать других. Осторожно. Сначала про легенды. Про трансформацию. Про тех, кто когда-то делал выбор. Ему не говорили прямо. Некоторые смотрели с жалостью. Некоторые — с тревогой. Один старый морской дух сказал: «Ходить — это больно. Ходить — это значит падать. Ты к этому не создан». Но Минхо всё равно думал. Он представлял, как это — держаться за руку Джисона и идти. Просто идти. Без цели. Молча. Или смеясь. Или ссорясь. Он представлял, как бы они сидели в кафе, как бы Минхо щурился от яркого света ламп, как бы он впервые попробовал что-то острое, что-то сладкое, что-то хрустящее. Джисон бы смотрел на него и смеялся. «Ты жуёшь, как котёнок, который впервые ест чипсинку», — сказал бы он. И в этих фантазиях всё было так просто. Так ясно. Никакой загадки. Никаких приливов и отливов. Только двое. Только они. Минхо не называл то, что у них было. Потому что Джисон не называл. Потому что сам не был уверен, можно ли это называть. Но он чувствовал. Вспоминал, как тот поцеловал его — будто бы не мог иначе. Вспоминал, как прижал, как замер, как вцепился в него, будто боялся потерять. И в этих воспоминаниях была правда. «Если он поцеловал меня так.. значит, это было не случайно. Значит, он тоже выбирает». Иногда он всплывал к тому же месту, надеясь снова увидеть Джисона. Не всегда решался показаться, но всегда наблюдал издалека. Он всегда сидел на камнях и смотрел вдаль, и Минхо хотел крикнуть, выйти, коснуться. Но не мог. Пока что не мог. Потому что решение зреет. Где-то между сердцем и телом, между страхом и желанием. Он не знает, чем закончится этот путь. Он не уверен, выдержит ли боль трансформации, если она вообще возможна. Но знает одно: если он и хочет когда-нибудь научиться ходить — то только ради того, чтобы шагать рядом с ним. Иногда Минхо касался воды, как чужого тела — осторожно, неуверенно. Она больше не была для него домом. С тех пор как он впервые позволил себе мечтать, она стала клеткой. Прозрачной, ласковой, обманчивой. Она его держала, она его питала, но больше не звала. Звали глаза. Руки. Шепот в шею. Звал Джисон. Каждый вечер Минхо возвращался на камень, где они целовались. Не всегда в надежде увидеть его, нет — просто чтобы напомнить себе, что это было. Он касался губ — там всё ещё жила память. Вкус, тепло, желание, от которого плавилось всё внутри. «А если бы у меня были ноги?» Он всё ещё вспоминал, как произнёс это в голос. Неуверенно. Почти стыдливо. Будто бы просил слишком многого. «Так чего ты ждёшь?» А потом — прикосновение. Ответ. С тех пор он не слышал этого «чего ты ждёшь» внутри себя — оно, будто спора, укоренилось в его крови. Каждый день становился вопросом. Каждое утро — напоминанием. «Что я жду?» Он ждал уверенности. Ждал, когда перестанет бояться, что всё это — иллюзия. Ждал, когда Джисон сам скажет — «давай». Но Джисон молчал. Но разве это не уже ошибка — молчать? Он стал тренироваться. Медленно. Плавно. Вытягивал хвост, пробовал опираться на камни руками. Тренировал дыхание. Часами сидел у скал, пробуя представить, каково это — опереться на ступни, сделать первый шаг. Падал, потому что хвост. Неудачи злили. Иногда кричал в воду от ярости и страха. Иногда тонули глаза от того, что не знал — получится ли. Но он продолжал. Потому что каждый раз, когда хотел сдаться, вспоминал, как Джисон держал его за лицо. Как в его голосе дрожал смех. Как в его глазах плавал свет. «Если ты был бы бурей — я бы всё равно плыл к тебе». Он выбирал бурю. Он выбирал шагнуть в невозможное. Ради шанса. Ради того, чтобы пройти рядом. Чтобы сидеть на ступеньках. Чтобы вместе. Не под водой, а на земле. Чтобы сказать: я здесь. Я с тобой. Я могу идти — потому что ты меня ждал. Он ещё не знал, когда. Не знал, как. Но он знал: он уже сделал выбор. Теперь оставалось только одно — идти к нему. Пусть даже на дрожащих ногах. Пусть даже, падая снова и снова. Пусть даже, если будет страшно. Он стоил того.

***

Солнце медленно скатывалось к горизонту, оставляя за собой длинные алые блики на поверхности воды. Берег, к которому прибивался Минхо, был диким и отдалённым, без троп, без следов ног, как будто сама земля прятала его от посторонних. Только чайки над головой и шум прибрежных камней. Он возвращался сюда почти каждый вечер — с тех пор, как впервые попытался задержаться на границе миров. Он не мог ходить. У него всё ещё был хвост — сильный, гибкий, блестящий под солнцем серебром. Но он учился дышать здесь. Учился терпеть воздух. Учился сидеть на камнях, не сразу кидаясь обратно в воду. Учился просто… быть. На суше. Быть ближе к Джисону. К тому, что когда-то казалось невозможным, но теперь было единственным, чего хотелось по-настоящему. Сегодня он особенно долго оставался у берега. Волны ласково облизывали его хвост, пока он сидел, опершись руками о гладкий камень, глядя в сторону города, который он не знал. Он мечтал. Представлял, как это — просто идти рядом с Джисоном, как он смотрит на него, не торопит, рассказывает истории и смеётся своим замечательным голосом. Он знал, что Джисон всё ещё там, где-то. И хоть они не говорили о чувствах после поцелуя, Минхо верил — всё было взаимно. Всё. До самого кончиков пальцев. Просто… время было не на их стороне. Тогда, после того вечера, его позвали обратно в глубины — не приказывали, нет, но напомнили, чьей стихией он рожден. Хёнджин был зол. Он смотрел на Минхо, как на того, кто слишком долго задержался в мире, которому не принадлежал. И теперь, вот он — снова на этом берегу, снова с мечтой в сердце. Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Воздух был тяжёлым, сухим, в горле саднило, но он справился. Второй вдох. Третий. Он уже мог оставаться здесь почти полчаса. Для него это было чудо. Но чуда не случилось. — Эй! Ты это видел?! — резкий голос разорвал воздух, будто удар грома. Минхо вздрогнул. Голос был невообразимо близко. — Русал! Настоящий, мать его! Я говорил, что эти твари реально существуют! Трое. Люди. Мужчины. Один — высокий, с рыжими патлами, другой — с сетью за спиной, третий — с телефоном в руках и ярко-зелёной флягой. Смех. Грубый, шумный. Минхо инстинктивно отпрянул назад, но слишком поздно. Один из них уже шагал по берегу, нацелившись прямо на него. — Смотрите, какая чешуя! Только посмотрите! Она ж стоит, как золото! — воскликнул один. — Да мы целое состояние срубим, если схватим его! Минхо замер. В груди поселился неимоверный страх. Хёнджин был прав. Он был слишком заметным, слишком доверчивым, слишком… глупым. Он хотел нырнуть обратно, но сетка полетела раньше, чем он успевает шевельнуться. Она ударяет его в плечи, сбивает с камня, спутывает хвост и руки. Острые волокна впиваются в кожу. Минхо бьётся — яростно, отчаянно — но цепи тянутся сильнее, а крики становятся громче. — Тащи его! Держи крепче! Он скользкий, как угорь! — Я сниму! Сниму! Люди должны это видеть! Минхо кричит — глухо, по-звериному, дыхание рвётся клочьями. Вода рядом — так близко! — но путь к ней как будто преградили целые стены. Он рвётся, хвост хлещет по мокрым камням, сердце стучит в ушах как набат. Он не должен был возвращаться. Он не должен был… Но тогда он вспоминает — губы Джисона, его голос, его слова. Его объятия. И в этом крошечном воспоминании — силы хватает, чтобы снова дернуться, прорваться, дышать — даже в агонии, даже с сеткой на шее. Он всё ещё не сдаётся. Он хочет жить. Ради него. Ради себя. Ради будущего, которое могло быть. Минхо вырывался до боли в мышцах, до звона в висках, но верёвки впивались всё сильнее. Его хвост уже не слушался, тело било ознобом. Один из мужчин что-то выкрикнул — и на Минхо обрушился удар. Грубая рука схватила его за волосы, дёрнула голову вверх. — Вот ты какой, красавец, — прохрипел рыжий, склонившись над ним. От него пахло потом, дешёвым алкоголем и какой-то горькой злостью. — Думал спрятаться? Думал, люди просто смотрят и уходят? Он хохотнул, и в его голосе не было ни грамма жалости. — Мы с тебя шкуру снимем. Плавник отрежем. Сказки, да? Так вот, ты теперь — наша легенда. Кто-то другой уже начал стягивать сеть сильнее, петли затягивались, будто пытались выдавить из Минхо всё, что было живым. Воздух стал вязким, мир — тусклым. Он пытался кричать, но горло выдавало только хрип. Где-то вдали снова раздался шум воды. Сердце сорвалось в тревоге — помощь?.. Но нет. Это была просто волна, разбившаяся о берег. Мир молчал. «Море отказалось от меня? Оно мне больше не поможет?» Мужчина с телефоном навёл камеру прямо на него. — Улыбнись, чудо природы, — прошипел он. И тогда Минхо понял: это конец. Не смерть, нет. Но нечто страшнее. Он не знал, сколько ещё сможет продержаться — но точно знал: если его сейчас увезут, если отвезут в город, если покажут… его больше не будет. Не таким. Не живым. Не собой. «Джисон…» Он с трудом повернул голову, вглядываясь в горизонт. Где-то там был тот, кто смотрел на него иначе. Кто знал, как бьётся его сердце. Кто даже не спросил, что он за существо — а просто остался рядом. Но Джисона здесь не было. Оставался только берег. Камни. Грубые руки. И небо, которое темнело всё быстрее. И в тот момент, когда кто-то из мужчин поднял нож — короткий, ржавый, блестящий в закате, — Минхо наконец почувствовал… страх, за который Хёнджин его предупреждал. Поздно. Слишком поздно.