in your arms, i'm home

Джисон не хотел наëбывать людей. Не совсем. Просто ему легко становилось скучно. Типа, до преступного легко. Ты мог быть самым прелестным из всех, кого он когда-либо видел, источая шарм, но к четвёртой неделе он от тебя уже устал. Не было ни искры, ни тяги, ни огня – ничегошеньки, что заставляло бы его пульс учащаться или дыхание сбиваться. Кроме Сынмина. Но Сынмин не в счёт. Сынмин был другим. Сынмин был его. Во всяком случае, так говорил себе Джисон, когда на пати хаус его рука лениво обливалась вокруг талии Сынмина, бутылка пива в другой руке, а какая-то девушка – как её там? – в третий раз за ночь пыталась поймать его взгляд. Он не смотрел на неё. Не было надобности в этом. Его пальцы легонько барабанили по ткани чëрного худи Сынмина. Его худи. Но технически оно принадлежало Сынмину. Оно обитало в шкафу Сынмина несколько месяцев, и Джисон не просил его вернуть. Ни разу. Сынмин прокручивал телефон, не обращая внимания на хаос вокруг, и Джисон точно знал, что Сынмин ненавидит вечеринки. Пришёл только потому, что Джисон попросил его. Или, точнее, нылся ему, пока тот не смирился со вздохом и ровным: «Лады, но будешь должен». Джисон много чего ему должен. Он наклонился и уткнулся носом в шею Сынмина, словно это было самой естественной вещью в мире. — Скучно, — пробормотал он, касаясь губами тёплой кожи. — Это ты притащил меня сюда, тупица, в смысле тебе скучно? — Сынмин ответил сухо, как всегда, но не оттолкнул Джисона. Не дрогнул даже. Господи, вот что и сводило его с ума. Никто другой не мог заполучить эту версию его. Навязчивой, жаждущей тактильности версии. Люди убивались, чтобы заполучить хоть секунду внимания от Хан Джисона, а Сынмин вёл себя так, словно отмахивался от назойливого кота. Но он позволял ему приближаться. Всегда. Рука Джисона скользнула под худи и прижалась к мягкой коже талии Сынмина. Тихий вдох. Никакого протеста. Сынмин был тёплым. Знакомым. Опасным. Было что-то в том, как тело Сынмина, не задумываясь, изгибалось в его, как он позволял Джисону обнимать себя, словно он принадлежал ему, словно они были чем-то большим, кем они были. Джисон не задавал вопросов. Не хотел портить всё словами. Он просто брал. И Сынмин позволял ему это. — Собираешься бросить эту девушку, как предыдущую? — спросил Сынмин, не отрываясь от телефона. Джисон усмехнулся, уткнувшись в его шею. — Наверное. Ревнуешь? — Мечтай. Джисон мечтал. Но он не мог этого сказать. Не мог высказать ни одной из тех грëбанных, навязчивых мыслей, которые стучали в его черепе, как мелочь, когда Сынмин смотрел на него слишком долго, слишком нежно. Поэтому он просто ухмыльнулся и наклонился ближе, задевая губами ухо Сынмина в этот раз. — Не надо мечтать, — сказал он низким голосом. — Мы всё равно принадлежим друг другу. И Сынмин – стойкий, невозмутимый, резкий, — покраснел. Слабовато, едва заметно, но Джисон разглядел. Почувствовал. В ту ночь он отправился домой с девушкой, которая положила на него глаз. На вкус она была как киршвассер и отчаяние, это было хорошо – ему по нраву и то, и другое. Она стонала, когда он слишком сильно кусал её губы. Вцепилась в его спину, когда он схватил её за горло достаточно сильно, чтобы оставить следы. Но когда он кончил, он выдохнул в её кожу не её имя. Этого никогда не было.

***

Джисон не говорил об этом. Не говорил о том, что имя Сынмина имеет вкус крови и сахара на его языке. Не говорил о том, что каждый человек, к которому он прикасался, был всего лишь плохой копией – плохой копией, низкого разрешения, — того единственного, которого он реально хотел. Люди считали его игроком. Что он бессердечен. Он позволил им так думать. Потому что легче позволить слухам превратить его в нечто пустое, чем признать правду – что он подсел. Зависим. Полностью, катастрофически одержим Ким Сынмином. Их друзья иногда шутили по этому поводу, словно это безобидно. Словно это было забавно. (Не забавно, ни капли.) — Джисон опять приклеил Сынмина к своему бедру, — смеялся Чан, подталкивая Чанбина локтем. — Если на чистоту, начинаю думать, что они встречаются и не говорят нам об этом, — вбросил Хёнджин, наблюдая за тем, как Джисон находился слишком близко к Сынмину. Но они не знали. Не видели. Они не замечали, как чесались руки Джисона, когда они не на теле Сынмина. Как портилось его настроение и становилось непредсказуемым, когда Сынмина не было рядом. Как он исчезал для всех – для каждого, – как только Сынмин отправлял «приду». Как сейчас. Было 1:37 ночи, и на его телефоне высветилось одно сообщение. minnie 🐶❤️: на месте Этого было всего достаточно. Джисон спустился по лестнице за считанные секунды, босой и полуодетый, едва натянув худи через голову, когда открыл входную дверь. Сынмин стоял на пороге в худи – опять в его худи, – и в джоггерах, руки засунуты в карманы, волосы растрёпаны ото сна или от ветра, или от того и другого. Он ничего не сказал. Никогда не говорил. Джисон отошёл в сторону. Они никогда не говорили о том, почему Сынмин приходил вот так. Поздно и тихо, с тёмными кругами под глазами и напряжением в плечах, словно весь день на нём лежал непосильный груз. Джисон не спрашивал. Он просто давал. Он всегда давал – своё внимание, свою часть постели, свою одежду, свои объятия. В итоге они оказались на кровати Джисона, свет был выключен, слышался лишь глухой гул города за окном. Голова Сынмина на груди Джисона, ноги спутаны, дыхание ровное. Джисон не спал. Не мог. Не тогда, когда пальцы Сынмина лежали прямо там, где билось его сердце. Не тогда, когда с каждым вдохом, с каждый выдохом запах его шампуня был всё ближе и ближе. Не тогда, когда мягкое, едва заметное прикосновение носа Сынмина к его шее заставляло всë тело Джисона напрягаться от потребности. Он хотел бы что-нибудь сказать. Что-нибудь тупое, по типу: «Я думаю, ты разрушаешь меня». Или: «Никогда не покидай меня». Или: «Пожалуйста, смотри на меня так, будто я больше, чем твой лучший друг, потому что я так больше не могу». Но он молчал. Как и всегда. Вместо этого он прошептал: — Тебе холодно? Сынмин издал тихий звук. — Нет, когда ты так прижимаешься. Джисон улыбнулся, даже если ему было больно. — Тебе это нравится. — Да, — ответил Сынмин, слишком тихо, слишком по-настоящему. — Мне нравится. У Джисона перехватило дыхание. Его пальцы вцепились в ткань худи Сынмина. Он хотел пошевелиться. Перевернуть его. Вдавить в матрас и целовать до тех пор, пока никто из них не сможет дышать. Пока не останется никаких вопросов, только задыхающиеся рты, искусанные губы и дрожащие руки. Но он ничего из этого не сделал. Просто крепче прижал к себе Сынмина. Потому что Сынмин был не его. Не совсем. И Джисон не знал, что будет, если переступит черту. Всё, что он знал, – это то, что девушки, с которыми он встречался, временные. Люди, с которыми он трахался, забываемые. А Сынмин постоянен. И Джисон слишком боялся потерять единственную вещь, единственного человека, который заставлял его чувствовать, что он не пустышка.

***

В те выходные Джисон целовался с кем-то другим. Он не помнил её имени. Ему было всё равно. Не хотелось париться. Она была просто… кем-то, чем можно занять себя. Отвлечением. Размытое лицо, тёплое тело, приоткрытый рот – то, на что можно излить своё разочарование. Потому что Сынмин уже два дня не давал о себе знать. Целых два дня коротких ответов, непрочитанных сообщений, неразборчивых фраз. Так что Джисон сорвался. Как и всегда. На вкус девушка была как персиковая жвачка и ложь, в которую он даже не пытался поверить. Он поцеловал её сильнее, чем собирался. Вцепился в её бëдра, словно она была спасательным кругом, а не временным партнёром. Произнёс имя, которое уже не помнил. Как будто он не думал о ком-то другом. Но он думал. Всегда думал.

***

Когда Джисон вернулся домой, Сынмин сидел на кухонном столе. Босой, в худи (опять его), уставившись в окно, словно на небе были ответы на его вопросы. Джисон замер в дверях. Воздух оказался слишком резким, словно входишь в комнату из стекла. — Ты опоздал, — сказал Сынмин. Джисон сглотнул. — Не знал, что у меня есть расписание. — Ты не отвечаешь на мои сообщения. — Ты не отправил ни одного. Сынмин посмотрел на него – глаза тёмные, нечитаемые, холодные, от чего у Джисона сжалось всё внутри. — Не хотел тратить слов. Джисон рассмеялся. Мягко, горько. — Точняк. Значит, вот так мы поступаем? — Как поступаем? — Ты странный. — Или ты просто шлюха. Джисон вздрогнул. После этого наступила тишина. Тишина, которая не была похожа на тишину – она была похожа на помехи. Как будто что-то жужжало под поверхностью, ожидая, что вот-вот вскроется. — Ты злишься? — спросил Джисон, понизив голос. Сынмин соскользнул со стола. Подошёл к нему так, что они оказались лицом к лицу, грудью к груди, и каждая молекула между ними кричала. Он смотрел на Джисона так, словно хотел его разрушить. — Мне похуй, с кем ты трахаешься, — сказал он. — Просто думаю, что это так жалко, что ты притворяешься, будто это всё что-то значит. И это – это, – стало пределом. Джисон схватил его. Кулак вцепился в поношенное худи, притягивая его к себе, глаза дикие и челюсть сжата. — Тебе похуй? — зашипел он, обжигая горячим дыханием рот Сынмина. — Тогда какого хрена ты здесь? Сынмин не отступил. Он никогда не отступал. Он смотрел на Джисона так, словно тот не дрожал внутри. — Потому что я единственный, кто знает тебя, — сказал он. — Настоящего тебя. А не ту фейковую, нахальную, горластую версию, которую ты пихаешь всем остальным. У Джисона перехватило дыхание. Его пальцы сжались сильнее. — Я знаю тебя, кто плачет, когда никто не видит, — прошептал Сынмин. — Я знаю тебя, кто иногда спит с включëнным светом. Я знаю тебя, кто не может оставаться один больше трёх часов. Теперь он был ближе. Между ними не было ни единого вздоха. Сердце Джисона пыталось вырваться из груди. Голос Сынмина стал ещё ниже. — Я знаю тебя, кто смотрит на меня так, словно «я весь твой». Джисон поцеловал его. Он не хотел. Не планировал. Просто так получилось. Он впился губами в губы Сынмина, как будто губы того были тем, в чëм он нуждался все эти годы. Как будто каждый дюйм его тела был создан для того, чтобы двигаться именно в этом направлении. Это не было мягко. Это не было сладко. Это были зубы, слюна и отчаяние. Это были руки, впивающиеся в волосы, ногти на спине, и что-то порочное нарастало в горле Джисона. Он прижал Сынмина к стене, проглотил вырвавшийся у того вздох, поцеловав его так, будто собирался умереть от этого. И может, он умрёт. А может, он уже. — Блять, — выдохнул Джисон, приникая губами к шее Сынмина. — Ты даже не представляешь, что ты делаешь со мной. Руки Сынмина скользнули под его футболку, ногти легко провели по бокам. — Тогда покажи мне. И когда он всосал пальцы Джисона в рот – один за другим, медленно и грязно, не сводя глаз с Джисона, словно точно знал, что делает, – Джисон сломался. Его разум замкнуло. Колени чуть не подкосились. Он издал звук, не похожий на тот, что издаёт здравомыслящий человек, и просунул бедро между ног Сынмина, ещё сильнее прижав его к стене. — Ты мой, — прорычал он, обхватив ладонью горло Сынмина, надавил на него так, что тот вздрогнул. — Ты должен быть моим. Ты ведь мой, так? Скажи это... Сынмин ухмыльнулся, щëки раскраснелись, губы стали красными и влажными, глаза полуприкрыты и остекленели. — Я всегда был твоим, придурок. И вот так просто — Джисон знал. Дерьмодерьмодерьмо— Он был влюблён. Так чертовски влюблён, что едва мог это выдержать.

***

Джисон не спал. После того как они, слово дикие животные, целовались у стены его спальни: с пальцами во рту и бёдрами, трущимися как сам грех — после того как он впился в горло Сынмина поцелуями, граничащими с собственническими… они не переступили эту черту. Сынмин отстранился первым. Бездыханный. Опухшие губы. Волосы в беспорядке. И сказал: — Мы не должны. Не «мы не можем». Не «я не хочу этого». Просто не должны. Словно это был какой-то моральный кодекс, какой-то невидимый поводок, сдерживающий их. Джисон уставился на него так, словно не понимал языка. Потому что всё, о чëм он мог думать: «Почему бы и нет?» Почему бы ему не взять то, что он хотел, в чëм нуждался, чего жаждал, как кислород? Почему бы Сынмину не быть его во всех отношениях? Но он ничего не сказал. Он не умолял. Не давил. Он просто позволил Сынмину уйти с распухшими губами и призраком пальцев Джисона, всё ещё сжимающих его горло, со вкусом его пальцев на языке.

***

Следующее утро было зоной боевых действий в голове Джисона. Он метался. Он вертелся. Он чуть не пробил кулаком стену, потому что вкус Сынмина всё ещё был на его языке, и никакое количество зубной пасты или прикусывание внутренней стороны щеки не могли его стереть. Он попытался написать сообщение. Удалил. Попробовал ещё раз. Также удалил. Ничто не казалось правильным. Всё казалось либо слишком много, либо недостаточно. Он не ходил на занятия. Не ел. Он даже не был уверен, дышит ли он. Дело было не только в поцелуе. Дело во взгляде, которым его одарил Сынмин. Тот маленький, испуганный взгляд, когда они отстранились друг от друга. Как будто Джисон сделал слишком много. Как будто Сынмина поймали на том, что он хочет его вернуть. Этот взгляд преследовал его. Ведь Джисон играл в эту игру годами. Обвиваясь вокруг Сынмина, как вторая кожа. Шепча что-то с ухмылкой, чтобы никто не догадался, насколько это правда. Кайфуя от тепла Сынмина, но каждый раз падая, когда тот уходил. Но в этот раз— На этот раз Сынмин тоже этого хотел. И это до чëртиков пугало Джисона. Потому что теперь это имело значение. Теперь это была не просто игра. Если он облажается, то потеряет не только любимое развлечение — он потеряет своего человека. Так что, да. Он не писал. Не звонил. Впервые не знал, как связаться с Сынмином, чтобы ничего к чертям не испортить.

***

Три дня спустя Сынмин снова показался у его двери. Как по часам. Он не постучал. У него был ключ. Конечно же у него был ключ. Он вошёл и обнаружил полумёртвого Джисона на диване, в худи, с капюшоном, натянутым на лицо, словно он мог оградить его от реальности (или правды). — Дерьмово выглядишь, — сказал Сынмин. — Чувствую себя ещё хуже. Пауза. Долгая. — Ты игноришь меня? — Нет, — пробормотал Джисон. — Просто… перезагружаюсь. Сынмин фыркнул. — Ты не робот. — Я был бы менее жалким, если бы был роботом. Диван прогнулся, когда Сынмин сел рядом с ним. Слишком близко. Он всегда был слишком близко. — Ты жалеешь об этом? — спросил Сынмин. Тихо. Осторожно. Словно слова могли сломаться. Джисон откинул капюшон с лица. Посмотрел прямо на него. — Издеваешься надо мной? — сказал он. — Я схожу с ума, думая об этом. Я, мать твою, не могу думать, не видя твоего лица. Не могу заснуть, не ощутив твои губы на своих. Я был просто разбит. Сынмин не реагировал на секунду. После— — Ты драматизируешь. — Я влюблён в тебя, Мин. Сынмин замер. Джисон даже не был уверен, что сказал это вслух, пока тишина не стала насильственной. А Сынмин смотрел на него так, будто он разорвал небо и попросил пролететь сквозь него. — Я влюблён в тебя, — повторил Джисон. Твёрже на этот раз. Реальнее. — Я влюблён в тебя с семнадцати лет, с тех пор как ты ударил того парня в коридоре за то, что он оскорбил меня, хотя знал, что я сам могу с этим справиться. Сынмин моргнул. — Это было около пяти лет назад. — Ага. Я в курсах. Он ждал. Ждал отказа. Сопротивления. Что Сынмин встанет и уйдёт, в худи и со всем, и никогда не вернётся. Но вместо этого— Сынмин протянул руку. Взял руку Джисона. Переплëл их пальцы, как будто это было легко. Как будто это всегда было вот так просто. — Я тоже тебя люблю, — произнёс он. Мягко. Сокрушительно. — Просто ты… иногда до усрачки пугаешь меня. Джисон уставился на него, глаза расширены, губы приоткрыты. — Я тебя пугаю? — Ты как шторм, — прошептал Сынмин. — Громкий, яркий и сильный. Я боялся, что не смогу за тобой угнаться. И до сих пор боюсь. — Я приторможу, — тут же сказал Джисон. — Я постараюсь. Я… — Нет. — Сынмин сжал его руку. — Не надо. Я хочу тебя таким. Хочу тебя таким, какой ты есть. И это всё, что требовалось. Их следующий поцелуй был медленнее, чем предыдущий. Слаще. Но всё ещё полон того же отчаянного голода. Джисон толкнул Сынмина обратно на диван и поцеловал его так, словно обещал, что никогда не остановится, словно он наконец-то – наконец-то, – дома. Ему не нужен больше никто. Никогда не был нужен. Потому что в конце концов Джисон не просто зависим от Сынмина – тот был предназначен для него. Во всех грёбанных, пламенных, душераздирающих смыслах. Губы Сынмина были тëплыми по сравнению с губами Джисона. Сначала мягко — как будто он не был уверен, что это реально; словно если он поцелует слишком сильно, то всё развалится. Но Джисон не был создан для нежности. Он целовал так, будто ему было больно. Словно он умирал от голода, и это было единственное, что оставалось в мире, чтобы поддерживать в нëм жизнь. Одежда снималась между поцелуями. Не быстро. Не неуклюже. Просто… осознано. Каждый кусочек отделялся, словно это был секрет, который они хранили слишком долго. Каждый дюйм обнажённой и золотистой кожи казался признанием. (И так оно и было.) Когда Сынмин снял своё худи — худи Джисона, — и бросил его на пол, в Джисоне что-то щёлкнуло. — Мой, — выдохнул он, проведя рукой по бокам Сынмина, прижимая его бёдрами к матрасу, словно гравитацией. — Ты мой, ты понял? У Сынмина перехватило дыхание. — Не знаю, кем ещё я могу быть, кроме как твоим. Вот и всё. Джисон толкнул его, прижавшись горячими и грязными губами к ключице Сынмина, спускаясь к его груди, к животу. Кусая. Облизывая. Заявляя. Он оставлял следы, словно Сынмин был его территорией — словно Сынмин был его и только его (он был его). Его именем, его сердцебиением, его домом. — Ты не представляешь, — прошептал Джисон, прижимаясь губами к коже чуть выше бедра Сынмина, — не представляешь, как долго я этого хотел. Хотел тебя. — Тогда прекрати ждать, — произнёс Сынмин срывающимся голосом. — Бери всё, что хочешь. Рука Джисона обхватила бедро Сынмина, приподнимая его — раскрывая, — достаточно широко, чтобы просунуться между ними. Кожа к коже. Сильнее прижимаясь к нему. Каждый вздох превращался в молитву. Каждое прикосновение играло с сознанием Джисона. А потом — блядство, — Сынмин всосал его пальцы в рот, как в прошлый раз. Джисон задохнулся. — Господи Иисусе… Мин… — Его голова упала, тело затряслось, словно кто-то отключил от сети его мозг. — Ты пытаешься убить меня. Сынмин отстранился (Джисон пожалел, что тот это сделал), глаза тëмные, губы влажные. — Умри тогда. Прямо здесь. Вот так. Джисон потерялся. Он поцеловал Сынмина, словно одержимый. Скользнул пальцами вниз, между, поверх, внутрь – пока Сынмин не выгнулся под ним, затрепетав бëдрами, простонав его имя так, словно оно означало спасение и грех одновременно. А потом он стал душить его. Совсем чуть-чуть. Достаточно. Не сильно. Никогда не сильно. Но этого хватило, чтобы Сынмин затих, затем ахнул, словно его коснулись на совершенно другом уровне. — Тебе нравится? — Джисон зарычал, прижавшись губами к его уху, срывающимся и полным жара голосом. Сынмин захныкал. — Пожалуйста… Джисон чуть не кончил прямо вот здесь. Просто от этого. Просто от того, что услышал Сынмина вот таким – полностью бессильным, раскрасневшимся, умоляющим, разрушенным. Он выровнялся. Медленно. Нежно. Только на одну секунду. Только для него. — Всё ещё хорошо? — спросил он дрожащим голосом, прижавшись лбом к лбу Сынмина. Сынмин кивнул. — Ты нужен мне, Сон. Так сильно нужен, что аж больно. И вот тогда Джисон наконец сдался. Это было грязно. Громко. Отчаянно. Всё, о чëм Джисон мог только просить. Джисон трахал Сынмина так, словно в каждый толчок вкладывал годы желания. Не сдерживаясь. Только движения бёдер, сжимания рук, поцелуи беспорядочные и бесконечные. Сынмин царапал его спину, тянул за волосы, кусал за плечо, когда становилось слишком хорошо, слишком очень, слишком реально. — Так хорошо с тобой, — выдохнул Джисон, с каждым толчком ударяясь о простату Сынмина. — Ты создан для этого – проклятье, – создан для меня. — Да, — простонал Сынмин. — Твой, только твой, пожалуйста… Джисон едва не зарыдал. Они двигались так, словно пытались раствориться друг в друге. Словно единственное, что имело значение, – этот жар, этот ритм, эта любовь. Потому что так оно и было. Это был не просто секс. Это было всё и даже больше. Джисон кончил первым, вздрогнув и выкрикнув имя Сынмина так, словно это было единственное слово, которое он знал. Но он не остановился. Пальцами, губами, шëпотом он доводил Сынмина до оргазма — пока тот не рассыпался под ним, разбитый, трясущийся и сияющий. После этого они некоторое время не разговаривали. Просто дышали. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Джисон глазел в потолок, смаргивая слëзы, которые, как он не был уверен, были от удовольствия, страха или чего-то более глубокого. Сынмин свернулся калачиком у него на боку, тихий, маленький, настоящий. — Я говорил серьёзно, — сказал Джисон грубым голосом. — Я люблю тебя. Сынмин потянулся к его руке, снова переплетая их пальцы. — Я знаю. — Собираешься убегать? — Не в этот раз, неа. Джисон улыбнулся. Поцеловал его в висок. — Ну и хорошо. Потому что теперь ты застрял со мной. Сынмин сонно ухмыльнулся. — Не хотелось, чтобы было как-то по-другому.

***

Джисон проснулся от тепла. Не солнечного света. Не одеял. Не от слабого жара в его комнате – а от тепла Сынмина. Он прижался к нему, словно принадлежал здесь, ноги переплетены, рот слегка приоткрыт, с растрёпанными волосами на подушке Джисона. И Джисон растаял. Это был не рандомный перепихон, не лицо на одну неделю, которое он тут же забудет. Это был Сынмин. Его лучший друг. Любовь всей его жизни. Единственный человек, без которого он не мог дышать. Он провёл пальцем по позвоночнику Сынмина, медленно, легко, как пёрышком. Наблюдал, как по коже побежали мурашки, и улыбнулся, когда Сынмин издал небольшой сонный звук и придвинулся ближе. «Мой», — подумал Джисон. «Мой, мой, мой». Он был так помешан, что это было отвратительно. Сынмин зашевелился. Приоткрыл один глаз. — Почему ты смотришь на меня, как жена в викторианскую эпоху? Джисон фыркнул. — Потому что ты прекрасен. Сынмин моргнул. Затем уткнулся лицом в грудь Джисона. — Заткнись. — Нетушки, — усмехнулся Джисон, целуя его в макушку. — Ты настолько прекрасен, что мне хочется укусить тебя. — Но ты уже и так покусал. — Недостаточно. Сынмин простонал ему в грудь. — Боже, какой же ты прилипала после секса. — Только для тебя. И ещё потому, что ты свёл меня с ума прошлой ночью. — Ты душил меня. — Ты сосал мои пальцы, словно пытался ими окрестить себя, не? — …Окей, справедливо.

***

Они никому не сказали. Но типа. Все знали. Потому что Джисон НЕ мог держать свои руки при себе. Его рука была в руке Сынмина всё время, пока они тусовались с остальными членами компашки. Он сидел слишком близко – ближе, чем раньше. Делился своим напитком. Заправлял волосы Сынмина за ухо, как будто они были в чëртовой дораме. Он всегда так делал, но сейчас, сейчас это было нечто большее. Более очевидно, более романтично, более очаровательно, чем просто дружелюбно. Чанбин приподнял бровь. — Ну так что. Вы двое… наконец-то? Сынмин потягивал свой кофе со льдом, словно в этом не было ничего нового. — Что «наконец-то»? — Ты буквально сидишь на коленях у Джисона, не прикидывайся дурачком. — Ему удобно. Хёнджин облокотился на стол. — Эти стулья тоже удобные, по-моему, но ты же не трëшься о них, когда тебе хочется, правда? Сынмин покраснел. Джисон не дрогнул. — Завидуешь, Хён? — спросил он низким, самодовольным голосом. Хёнджин бросил в них салфетку.

***

Джисона неожиданно ударило. Сынмин чистил зубы. На нём были только старая футболка и боксёры. Волосы пушистые. Рот полон пены. Совершенно обычный. Но Джисон всё ещё стоял в дверях, словно увидел бога. — Я выйду замуж за тебя, — произнёс он. Сынмин моргнул. — Чего? — Собираюсь выйти за тебя. Не сейчас, естественно. Позже. Но, типа, это произойдёт. Сынмин сплюнул в раковину, вытер рот, повернулся к нему лицом. — Ты под кайфом. — Неа. Я просто влюблённый паренёк. Сынмин молчал. Затем подошёл. Обхватил руками шею Джисона. Посмотрел на него сверху вниз (чëрт бы побрал его бойфренда за то, что он выше его), мягко и опасно. — Тебе лучше сдержать слово. И в этот момент Джисон понял, что больше никогда даже не взглянет на другого человека.