Некростигмалион

— Год предстоящих выборов на пост сенатора в палату Конгресса пресса встречает с воодушевлением. Более тридцати двух процентов избирателей в первом туре отдали свои голоса Рою Маккарти из республиканской партии, который в предвыборной речи обещал усилить политику влияния истинных американских ценностей на всех релокантов, обретших дом в нашем обществе, в связи с чем предстоит большая работа с профсоюзами, многие из которых требуют укрепления своего статуса в связи с событиями последних лет. С небольшим отставанием в две целых три десятых процента следует кандидат либеральной партии, Патрик Джефферсон. На повестку дня он вынес вопрос об усилении присутствия Штатов на границе с Мексикой; в противовес оппоненту, была заявлена необходимость создания центров национальной идентичности, которые помогут многочисленным мигрантам комфортно ассимилироваться в новом американском социуме. Программа носит название «Забота о быте» и пять лет действует в штатах Виргиния, Иллинойс, Юта и Северная Дакота. Напомним, что только за последний год в Штатах количество мигрантов достигло пятнадцати целых шести десятых процента, что составляет свыше сорока восьми миллионов чело… Его голос прервал громкий автомобильный гудок. Репортёр с бейджиком «Си-Эн-Эн» и «Рональд Донахью» едва успел отскочить от дороги, прикрикнув на водителя: — Куда ты прёшь?! Жёлтое такси едва не проехалось по нему, взвихрило пальто так близко, что ещё чуть-чуть — и снесло бы человека, и исчезло в дневной суматохе и холодном декабрьском паре, исходившем от людей, обледеневшего асфальта и машин. В ответ шофёр, молодой хмурый индус, прямо из открытого окна разразился громкой бранью. Пока оператор, усмехаясь под козырьком бейсболки, возился с видеокамерой, Рон крикнул ещё пару ласковых вслед таксисту. Руки мелко подрагивали. Он на всякий случай отошёл подальше от бордюра и безразличных, мелькавших за спиной машин. — Он меня едва не задавил! Чёртов же ублюдок! Оператор вёл себя так, словно ему не было дела, что напарника чуть не переехали. — Думал, уложимся, пока пешеходы идут, — равнодушно заметил он, перемалывая челюстями жвачку. Он как обычно был на своей волне. Ни капли сочувствия, никакой лишней эмоции. Рону это было привычно. Он закатил глаза. — Да какая разница, я же не думал, что он поедет по мне, по живому, когда загорится красный! Может, снимем у Ар-си-эй? — Нет, тут останемся. — Провозимся дольше нужного, — проворчал Рон. — Зато кадр хороший, — оператор пожал плечами. — Сейчас как будет долгая остановка, вставай и залечивай всю эту чушь заново, только побыстрее. И ближе к концу можешь двигаться к тротуару. Ага, вот оттуда — и сюда. Иначе точно переедут. Рон недовольно вздохнул, оператор бросил шуточное «это Нью-Йорк, детка» и похлопал его по плечу, но Рон вырос на Лонг-Айленде, так что фраза была излишней. Хотелось курить. Прошла минута. Пешеходы на той стороне дороги и на этой скопились у края тротуара. две толпы друг против друга: как, интересно, с такой кучностью они разойдутся? Но, тем не менее, каждый раз расходились же. Двое мужчин с камерой и микрофоном никого не волновали: один, с опрятно зачёсанными каштановыми волосами, длинным интересным лицом, высокий и фотогеничный, красивый, но по-строгому, был в пальто из «Воллмарта», солидное, однако купленное на уценке во время распродажи, потому что журналистской зарплаты не напасёшься на дорогие шмотки, а выглядеть в кадре надобно представительно. Второй, коренастый и чернявый, азиатской наружности, в жилете с наполовину выцветшей и потёртой надписью «Си-Эн-Эн» и пониже — «первый новостной канал США», и еще ниже — «сотрудник прессы». В центре Большого Яблока кого только не встретишь: и бездомных, и политиков, и репортёров, и дельцов с Пятой Авеню. Звёзд и нищих, небожителей и простых смертных отделяла разве что брошенная от машины до входа в «Маса» алая дорожка, уже поистратившая свой лоск под подошвами тысяч прохожих, и там же, на площади Колумба, десять, куда богачи приходили лакомиться вагю, вырезанной из коровы, двадцать шесть месяцев росшей на рисе, сладостях и пиве, на выходе из Masa за золочёными столбиками у входа из тёмной границы трущоб выглядывали почти-не-люди, такие грязные, заросшие и пропитые, что все как один были на одно лицо, этакие жуткие близнецы. Поразительный контраст, и настолько рядом, что взгляни на пару футов подальше — поразишься, как за блеском богатства кроется отвратительное уродство тех, у кого не было средств дожить даже до следующего утра. Наконец, над головой Донахью запищал таймер: он предупреждал слабовидящих и слепых, что нужно встать наизготовку, потому что скоро загорится зелёный свет и можно будет перейти дорогу. Люди подобрались, подтянулись к краю тротуара как один. Донахью никто не толкал, но ему пришлось поджаться. Невозмутимого азиата с камерой толпа обтекала сама: он выглядел человеком, занятым своей работой, и уже нацелил объектив на Рона, когда таймер запищал более прерывисто. Толпа сдвинулась с места и пошла. Моргнул алый глазок камеры и сменился на голубой. Рон с готовностью завёл по новой про «год предстоящих выборов». Люди шли, целое море из них, и двумя скалами в море этом, проистекавшем потоком по полосатому переходу под свинцовым небом Нью-Йорка, стояли репортёр и оператор. Человекотьма скользила по правое и левое плечо от Рона Донахью, который не видел совершенно ничего, сконцентрировав внимание только на чёрном бездушном глазке записывающей машины в руках своего напарника. Но где-то за плечом его, Фила, растревожился и заморгал зелёный круг. С готовностью, помня о том, как чёртов индус чуть не сделал из него лепёшку, Донахью направился к бордюру, ловко, не глядя, шагнул на него, закончил речь и, торжествуя, сказал: — Рональд Донахью, Си-Эн-Эн, Сорок Вторая улица, Нью-Йорк. Он остался с холодной улыбкой на несколько секунд, пока Фил не отвёл камеру в сторону, и по тому, как он деловито просматривал кусок материала, отойдя к фонарному столбу, понял, что на этот раз всё получилось. Рон достал из кармана мятую пачку, вынул сигарету, зажав её губами, и, похлопав по пальто, выудил из внутреннего кармашка зажигалку. — Ну? — спросил он, выдохнув дым в холодный воздух. — Как там, всё в порядке? Можем больше не морозить задницы? И уши, особенно уши, хотелось прибавить ему. Уши и голова замёрзли страшно. Он посмеивался, уже надеясь, что вскоре окажется в машине и включит печку, когда Фил озадачено потёр рукой подбородок и пробормотал что-то себе под нос. — Что? Фил вонзился взглядом в небольшой экран, заслоняя его ладонью от игры светотени и рассматривая изображение так и этак. Он хмурился и ворчал, это значило одно. — Что-то не так? — Не пойму, — честно сознался он. — Камера, что ли… или настройки сбились… а может, линза? Может, и линза. — Чего — линза? — рассердился Рон, зажав в зубах сигарету. — Дай-ка сюда. Фил пожал плечами и протянул камеру. Заледеневшими пальцами Донахью взялся за неё, приблизил к лицу. Толпа обтекала их, уносила обрывки мыслей и разговоров, которые, вырванные из каждой человеческой жизни, не имела ни смысла, ни ценности, ни значения. В шумном море Сорок Второй Рону стало гораздо холоднее прежнего: причины он не понял, но на стоп-кадре он сам, улыбчивый и откровенно раскрасневшийся, застывший на полуслове, был окружён людьми, представлявшими из себя тёмные смутные фигуры, силуэты с неясными масками вместо лиц — размытыми как при резком движении чертами… И глаза. Рон тоже пожал плечами и вернул Филу камеру, зябко поёжившись. — И так вся запись, — заметил тот. Глаза у них светились, что белые фонарные огоньки. Немигающим, тусклым, бледным, страшным — именно что страшным — светом.

***

19 ноября 2023 года. Небраска, город Белвью, округ Сарпи. — Джон. Джонни… Он не любил, когда она отвлекала его от этого, и остановился, перестав двигаться. Двигаться в ней. Пенелопа заглянула ему в лицо, шепнула: — Снаружи будто кто-то шумит. Джон шумно выдохнул. Он понял, к чему Пенелопа клонит, но не хотел прерываться и тем более вылезать из тёплой постели. Иронично взглянув на жену сверху вниз, он вдруг и сам услышал металлический грохот: так громыхает съехавшая крышка жестяного мусорного бака на заднем дворе. Знакомый по каждому утру звук. Именно Джон чаще всего выносил мусор из дома. Пенелопа сделала забавное движение бровями: заломила их, дрогнула лицом — мол, слышал? Джон рассмеялся: — Ну, собака, может, забрела. Ой, Пенни, ты трусиха. — А может, не собака, — настояла она. — Проверь дверь, особенно заднюю. Но наружу не выходи. — И робко прибавила. — Мало ли. В темноте Пенни, обычно весёлая, бодрая, очень робела. Что-то в самой природе тьмы пугало её, отчего она цепенела, не желая ни единым движением выдать себя тому, что таится по ту сторону неизвестности; в такие минуты она ощущала почти апофатический ужас, граничащий с благоговением. Собственное незнание — сакральная тайна — рисовало в её воображении чудовищ едва не всемогущих и определённо не-человеческих. Огромное лицо за окном собственного дома, в собственном же скромном саду; тени, подобные людским, но людям не принадлежащие — живые тени, преследующие её вдоль стен, если бы она решилась подняться на ноги… Весь мир в мгновение один на один с молчащей тьмой казался только симулякром и преломлённым отражением ненастоящей действительности, мечущейся в агонии первобытного страха. В это время Джон очень ей помогал. Не всегда у Пенни получалось достучаться до мужа: он сначала с насмешкой относился к её страху, как всякий человек, который таких вещей никогда не испытывал и муками из-за них не тяготился, но впоследствии, поняв, что Пенелопа взаправду страдает, Джон действовал — и эти действия облегчали Пенни жизнь. Достаточно было обнять её, сходить и взглянуть в лицо мнимой опасности (никакой опасности в помине не было, конечно: ни гигантских лиц, ни теней, ни скрюченных людей в тенях стенного шкафа, ничего подобного). Включать свет тоже помогало. На короткое время Пенни приходила в себя, успокаивалась. У неё не каждый день были такие странные кошмары, чем и успокаивал себя Джон: но темноты она не переносила, и порой — только порой — на неё накатывал судорожный ужас, причины которому Джонни не знал, да и знать не желал, честно говоря. Он включил ночник, зная, что остолбеневшая от страха жена просто не протянет к нему руки, и поднялся, поднимая с пола брошенные пижамные штаны. Они валялись скомканными прямо у кровати, на которой он и она, обнажившиеся, занимались любовью. Джон шутливо звал это супружеским долгом, хотя знал по кислому лицу Пенни, что она себя должной не чувствовала. В её порыве было нечто чувственное, какое-то желание близости. В его — физическая нужда. Он зашаркал подошвами домашних туфель; Пенни слышала, как шаги его удалялись по покрытой ковролином лестнице. Вскоре стало совсем тихо. Пенни затаилась, замерла. Под тёплым толстым одеялом она хранила обезоруживающую наготу. Между бёдер ещё стыло тепло мужа. Вперившись взглядом в полосу тьмы за пределами полукруга света, падавшего от ночника, она думала о том, что ей, наверное, придётся так прожить всю жизнь. Не хорошо и не плохо, а с Джоном. Это сделало Пенелопе почти физически больно, и она упала на бок, прижалась к подушке щекой. В браке они были уже пять лет. Они изучили друг друга вдоль и поперёк; им не приходилось порой даже разговаривать, чтобы каждый день начинался и заканчивался комфортно для каждого — отлаженный быт, чёткое понимание, кто и что должен делать, и жизни, существующие отдельно друг от друга за порогом их дома. Джонни был с ней мягок, приносил цветы по праздникам, потому что так нужно; в постели был не слишком доволен — ему немного надоело спокойствие, он хотел разнообразия: внешний мир кричал об этом, об упущенных возможностях, о женщинах с пластиковыми идеальными телами, о стонущих любовницах с порносайтов, всегда готовых, всегда покорных и жаждущих всего и по-разному. Ему было двадцать восемь, ей двадцать шесть. У него, кажется, не было никаких посторонних амбиций, только обычные желания между «работа-дом-работа». Желания, которые Пенни не претворяла в жизнь. Пенелопа подумывала о ребёнке. Джон был к этой идее равнодушен. Он не говорил ни да, ни нет. «Если ты хочешь» — но Пенелопа желала не такого ответа. Теперь, положив ладонь на живот, она думала, что в этот раз, может быть, всё и случится. Хочет она того или нет? Душа кричала - да, разум отказывал в этой странной тоскливой жажде. Когда секс стал для неё потребностью в зачатии, а муж — тривиальным самцом-осеменителем? Подумав так, Пенни поморщилась. Да глупости это, глупости. Она же так в самом деле не думает. Просто было бы неплохо, если бы они завели ребёнка. Очень, честно говоря, неплохо. Шаги послышались не сразу. Странно, но они тонули в темноте, будто тьма поглощала звуки, как живое, думающее, выжидающее существо. Пенни встрепенулась, с содроганием глядя на выступившую из тени фигуру мужа. Он был раздет по пояс и жался от холода, когда сбрасывал заново штаны. — Никого там нет, — проворчал он, — я же сказал, собака или енот. Может, учуяли рёбрышки в мусоре. — А двери заперты? — с нажимом повторила Пенни. — Да, да. — Точно? — Ну сходи, проверь сама, — вскипел он, и Пенни усмехнулась, обняв его за плечи. Повозившись, Джон поворчал, что теперь всё придётся начинать с начала. Пенни понимала, к чему он ведёт. Джон улыбнулся жене: улыбка вышла кривой, он думал — игривой. Пенелопа видела его насквозь. Он спустился и поднялся с первого этажа на второй, чтобы поглядеть, нормально ли закрыл на ночь дом, а взамен, будто невесть что сотворил, попросил, чтобы Пенни сделала это ртом. Она хмыкнула: — Ты не дракона поборол, дорогой. — Но заслужил же я хоть что-то, — обиделся он и выключил ночник. — Ты давно этого не делал. Я так люблю… А она не любила больше. Не зная, почему: то ли устала от вкуса его плоти, то ли от однообразия процесса не хотела — но в теле у неё не высекали ни одной искры, а всё, о чём думалось после — почистить зубы и прополоскать рот. Пенни покачала головой, обхватила его — вялого, мягкого пока ещё, от холода, конечно — рукой. — Не сегодня. — Всегда ты так… — с укором сказал он. Прошло несколько минут; всё снова стало в порядке, он опять вошёл в неё. «Стыковка прошла успешно» — отстранённо подумала Пенни и едва не засмеялась, чувствуя, как муж движется в ней, слыша, как шепчет — «скажи чего ты хочешь, как ты хочешь, чтобы я тебя называл?». Она знала, что смех рассердил бы его, и молча отвела взгляд в сторону. Его шёпот, его просьбы, сказанные возбуждённым, требующим голосом - едва не голосом капризного мальчишки: дай, или заплачу! - приносили почти физическую боль. Если молчать, вывела она простую формулу, он будет шептать, что желает, распаляя себя сам. Она подвинулась удобнее, чтобы он не долбил её в кость там, внутри, но Джонни своевольно толкнул её под себя, как было, и двинулся глубже. — Мне больно так. — Прости, прости. Сожаление было мнимым. Она поглаживала его плечи, чувствуя под пальцами гусиную кожу, и в растерянности думала, что именно чувствует. Тяжесть его тела не согревала. Толчки не распаляли. Что чувствует? Что? Джонни хрипло сказал — поменяем позу. Она послушно согласилась. Ворчать и делать иначе бесполезно; он вынесет ей мозг, он будет нудеть, что она с ним холодна, не искусна, что она его не хочет так, каким это было в его голове. В его голове она была восторженной женой у плиты, страстной любовницей в постели, верной подругой в быту, готовой принять любую его мысль, любую остроту и шутку. Она с обожанием глядела на него, как это было прежде. И прежде Пенни правда старательно делала всё, что он любит, сама не зная зачем, но со временем поняла, что хотела бы не играть эти роли. Джон ускорился, хлопки тела о тело стали громче. Он скинул с них одеяло. Пенни содрогнулась. Ей жарко не было, она наоборот тут же замёрзла. Она услышала хриплый вздох у себя над ухом, поёрзала. Джонни, кажется, вот-вот готов был кончить. Она хотела бы каждый день быть собой, а не той, кого он там себе нафантазировал. — Поменяем позу? — снова спросил он. Пенни немного рассердилась. — Сделай уже то, что должен. Прямо сейчас. Он цокнул языком. — Ты никогда не хочешь… Пенни перевернули на живот. Она устало взглянула в подушку перед собой. А скажи кому, что она несчастна сейчас — кто поверит? Муж говорит каждый день, что любит её. Вот только раньше не говорил: так в его семье было не принято, она его приучила к этому, признавшись в любви первой. Потом, влюблённая, глядела в его лицо и повторяла, что её чувства хватит с лихвой на них обоих. Выходит, солгала? Теперь он повторял каждый день: люблю тебя. Это было привычнее «будь здорова» и «спокойной ночи». Пенни привыкла пропускать эти слова мимо, а не сквозь себя. Джонни здорово распалился, стиснул жене плечо, с ожесточением вдавил в матрас. Ей не было больно: только по-странному неприятно. Сделай это и уйди наконец, - хотелось сказать ей. — Ну скажи, — допытывался он, — скажи, как хочешь, Пенелопа? Скажи… скажи что-нибудь… хочешь, скажи пошлое? Мне понравится. Мне это нужно. Как выразить словами простую истину: хочу, но как любящие люди? Хочу, но без наигранной пошлости? Хочу, но не как в тех фильмах, перед которыми ты удовлетворяешься? У нас разные идеалы, Джонни. Мы, оказывается, люди тоже очень разные. Она прикрыла глаза, понимая, что в этот раз тоже ничего не выйдет, и отчасти смиряясь с этим. Да и зачем в браке, который сам собой погибает, ребёнок? С Джоном нужно что-то решить. Решать что-либо не осталось сил. Пенни чувствовала, что он дважды крупно содрогнулся. Привычное тепло выплеснулось в неё. Она всем сердцем вдруг понадеялась: в этот раз точно не забеременеет. Джон поцеловал её в щёку, тяжело дыша; затем встал. В его движениях прослеживалась сытая леность. Когда из тела ушла горячка, когда он сделал что хотел, с языка слетело: — В другой раз хочу, чтобы мы делали это дольше. Веди себя раскованнее со мной, что ли, Пен? Поделись своими фантазиями. Особыми фантазиями. Будь раскрепощённой, а я тебе помогу. Она кивнула, надеясь, что он теперь просто ляжет рядом и уснёт. Сказать ему было нечего. Уйти, конечно, можно… но в тёмном доме спать одной страшно, вот и все дела. Взяв с прикроватной тумбочки салфетки, она тщательно вытерла между ног, бросила мокрые комки на пол, решив, что уберёт всё с утра, и легла на правый бок. На ляжку медленно вытекли остатки семени. Джон устало доплёлся до ванной комнаты, недовольный, как всё прошло, и Пенни услышала, что он помочился, а потом смыл. Пока он тёр руки и подмывался, она крепко зажмурила глаза, и тьма, от которой Пенелопа пыталась сбежать, восстала перед закрытыми веками. Два месяца назад у неё был выкидыш, и она не хотела ничего.