пластиковое море

— Можешь спускаться, — негромким голосом проговаривает Акутагава, поднимая уставший взгляд к дыре в потолке. Маленькие крупицы пыли блистают в едва просачивающемся свете уличных фонарей, освещающих почти полностью проглоченное темнотой пространство. — Здесь никого нет.        Бежевое полотно тихо шевелится — проскальзывает по бетону, словно змея, и разворачивается в тонкую, напряженную нить, тянущуюся от пола вверх. Акутагава мягко шагает в сторону, позволяя себе изящно, почти беззвучно соскользнуть вниз по узкой полосе Расемона, будто по канату, сотканному из послушной материи. С поразительной лёгкостью, следующей за ним прирученной тенью и растекающейся вместе с его силуэтом по плитам.        Ацуши тихо усмехается, присаживаясь на самый край выступа: в янтарных глазах переливается уверенность, что кроме них здесь никого больше быть и не может. Потому что у Ацуши свои секреты: от мафии, от сиротских детей и сверстников в новом приюте, которые не знают, каково это — бояться самого себя. От всех, кто ни разу не слышал, как скрипит дверь ржавой клетки; не чувствовал, как под кожей пульсирует голод. О таком с самого детства принято помалкивать в тряпочку, чтобы никто и никогда не отобрал. Принято бережно хранить у сердца, чтобы спустя годы непрерывных потерь было, к чему возвращаться. Это место — его самая дорогая тайна. Крохотный островок разбитых надежд и до глупого наивной детской мечты — среди забытых запахов ржавчины и соли. Ацуши спрыгивает вниз с тихим шорохом, приземляясь мягко, как и подобает хищнику: звук обуви глухо отдается в пустом коридоре, а подошва плотных сапог скользит по влажной поверхности пола. Он замирает рядом с Акутагавой, почти касаясь плечом. Несколько секунд — только их дыхание и хрупкий шелест пыли застывают в воздухе, окутывая окружающее пространство. Пахнет морской водой. — Прямо за этой стеной — центральный зал, — шепчет Ацуши, поворачивая голову в сторону полутемного крыла здания. — Там раньше показывали морских львов. Дазай-сан рассказывал, что в западном крыле обитало целое столпище дельфинов. И рыбы… — он тихо вздохнул. На секунду Рюноске показалось, словно на губах Ацуши расцвела немного печальная улыбка, тут же исчезнувшая в тени. — В некоторых аквариумах еще осталась вода, которая не успела испариться. Я проверял — генераторы иногда все еще подают ток, если правильно обойти систему. Акутагава медленно кивает, делая осторожный шаг в сторону. Он не задаёт лишних вопросов — просто идёт следом, спрятав руки в карманы светлого пальто: от холода и окружающей влаги пальцы перебирают огрубевшую ткань, а взгляд скользит по полу, внимательно обводя растекшиеся лужи. Ацуши рассказывал, что несколько лет назад Портовая Мафия расширила своё влияние до самого берега — не только по каналам поставок и контролю над складами, но и на территориальном уровне. Ему тогда было четырнадцать. Районы к северо-востоку от центральной набережной Йокогамы, ближе к промышленным зонам и старым туристическим объектам, однажды постепенно начали пустеть. Люди уходили — кто по-тихому, кто в спешке, пока не стало слишком поздно: никто не хотел стать жертвой контрабандистов и кровавых перестрелок, а с пришествием опасных эсперов простые гражданские и вовсе опустили руки. Лишь некоторые бедняки остались обживать заброшенные здания, потому что в лучший мир податься не могли, — Рюноске хотелось усмехнуться тому, насколько судьба любила повторять излюбленный безвыходный сценарий. Вспоминая обвалившиеся здания трущоб, которые и он сам когда-то считал своим домом, Акутагава чувствовал почти болезненное узнавание. Те же холодные стены, та же сырость в углах, тот же взгляд в спину от незримого мира, которому было всё равно. Наплевать — хоть ты сам плюйся гнилью и кровью, никто никогда не заметит. Только теперь — масштабы другие. Целый жилой район выцвел, как выцветает ткань под дождями: незаметно, прогнивая и разрываясь на лоскуты. Прибрежный океанариум оказался среди первых «ненужных» объектов, брошенных на растерзание временем. Когда-то его считали символом развития и притяжения для семейных туристов, школ и одиноких мечтателей. Ацуши помнил это место ещё с тех времён, когда был частью Мафии. В записях значилось: «объект №3, зона консервации, доступа нет». И только он знал, что где-то за пустыми кварталами и старыми ангарами, ближе к восточному молу, среди ржавых оград и покосившихся указателей, прячется чудо — тусклое, но ещё живое. Теперь Акутагава знал о нём тоже. Он шагнул через развороченную металлическую перегородку, следуя за Ацуши, который вел его через коридор — и ни разу не оглянулся по сторонам. Не взял даже промокшей насквозь карты, сложенной в небрежную стопку у самого входа в вестибюль. Знал каждый угол наизусть. Рюноске не спрашивал, откуда в сироте и бывшем наемнике подобная точность, потому что сам был таким же. Те, кто выживают, запоминают каждую лазейку. Каждую щель, где от этого мира можно спрятаться. Их неспешные шаги продолжают путь через выцветшие коридоры с облупленной плиткой, ступая вверх по лестницам, заржавевшим и издающим пронзительный скрип, растворяющийся где-то вдалеке. Иногда они сливаются с эхом старого океанариума — стены вспоминают, как тут когда-то было шумно от смеха и детских голосов. Рюноске едва касается сырой поверхности: проводит подушечками пальцев вдоль рассыпчатой краски, чувствуя, как на них отпечатывается влага, и тихо вздыхает, медленно убирая ладонь. — Раньше здесь проходила пешеходная линия, связывавшая туристический пирс с главной частью города, — тихо говорит Ацуши, задержавшись у стены, где ещё угадывались очертания старого указателя: стертые буквы на двух языках указывали направление к залу дельфинов и сувенирной лавке. — Сейчас она обрушена. Мост давно не выдержал — вместе с попытками спасти этот район. Акутагава вскинул голову. За треснувшим стеклом в полутемной нише мерцали старые светильники. Аквариум. По ту сторону стекла — мутная вода и, кажется, плавник. Живое. Он непроизвольно задерживает дыхание, медленно поступившись к стеклянной ограде: — Ты говорил… некоторые рыбы всё ещё остались? Ацуши легко взмахивает рукой, сдерживая очертания улыбки, зарождающейся на краях губ: — Те, что приспособились, — он выдерживает небольшую паузу, а затем делает несколько шагов вперёд, оглядываясь через плечо: — Но я хочу показать тебе кое-что получше. Акутагава кивает в ответ, сглатывая подступивший от неизвестного волнения ком. Ацуши наклоняется, проверяя старую панель управления. Щелчок. Вспышка тусклого света от генератора где-то внизу. Один из резервных прожекторов едва загорается, бросая мягкий, мутный свет на ближайший резервуар. Вода вспыхивает синим, и в глубине медленно, почти сонно, проплывают ещё несколько пестрых рыб. — Пойдём, — говорит он, указывая пальцем на дальнюю дверь холла. — Осталось ещё немного. Рюноске покорно следует, проходя через большую ржавую арку, заросшую мхом и спорами, в мимоходе цепляя ботинками металлический мусор и расплёскивая лужи. Одна из ламп наверху вспыхивает — ненадолго, глухо треща и снова погружаясь во тьму, заставляя его неприятно зажмуриться от удара по глазам. Ацуши обходит несколько щитков, замирает у одного — пальцами обводит старый распределительный блок, у которого часть корпуса под замену, и осторожно оттягивает панель коготком. — Нужно быть осторожнее, — тихо говорит он. — Здесь отключаются внутренние предохранители. Если не отсоединишь вовремя — сгорит весь цепной канал. Акутагава ничего не отвечает, просто стоит рядом. Слишком близко. Так близко, что в тишине можно услышать, как дыхание Ацуши на секунду сбивается от непонятной тревоги, а затем и вовсе обрывается, постепенно растворяясь эхом. — Готов?        Тонкие губы едва поджимаются от тревоги.        — Всегда.        А затем раздаётся звонкий, будто мокрый щелчок.        Гудение проходит по стенам, словно что-то просыпается в бетонных жилах здания. И вдруг — вспышка света. Тусклая, неравномерная, зелёно-голубая — как от глубинной лампы под водой. Главный зал.        Воздух вдруг становится холоднее: из потрескавшихся губ слетает лёгкий пар, растворяющийся невесомой дымкой. Пространство вокруг огромное — стеклянные цилиндры, треснувшие панели, и тишина, нарушаемая только звуком капающей воды. Стены здесь выше, куполообразный потолок весь в трещинах, но не обрушен. По обе стороны зала — огромные аквариумы, в которых все еще плескается вода. Некоторые — пустые. Другие — с мутными разводами, с заросшими водорослями стенками.        И один — в самом центре — живой.        Свет постепенно набирал силу. Один за другим включались прожекторы — медленно, словно замирая на каждом миге, легкими бликами освещая дальние коридоры, подобно звёздам. От стен отражались не только блики воды, но и их собственные лица: удивленные, словно детские, застывшие отражением искренности на потемневших стёклах.        — Это и есть то, что я хотел тебе показать, — прошептал Ацуши.        В его переливающихся глазах зародился новый огонёк: яркая радужка наполнилась изумлением, способным остановить время; длинные белые ресницы вздрогнули, а улыбка на губах расползлась выше, разрывая заживающие трещинки и язвочки в самых уголках.        Акутагава не осмелился шагнуть вперёд: лишь сделал рваный вдох, чувствуя, словно в его груди что-то сдвинулось. Как будто крохотная кость, которая всё это время давила на лёгкое, мешая дышать, вдруг осела в самом низу, наконец стирая себя в порошок.        — Я… — тихо вымолвил он, резко осекаясь и округляя тёмные глаза. — Это… Он не может понять. Не может понять, что за чувство овладевает им с самых кончиков пальцев, трепещуще растекаясь чем-то тёплым вдоль вен и каждой мурашки на коже. Тревога? Изумление?        Ностальгия по жизни, которой у него никогда не было?        Акутагава успевает лишь растерянно посмотреть на Ацуши, который медленно подходит впритык к мутному стеклу, прикладывая свою ладонь. Пыль, осевшая с обратной стороны, оставляет подобие рисунков, когда он осторожно выводит звёздочки и тигриные мордашки на поверхности, тихо усмехаясь себе под нос. — Когда я впервые это увидел, я тоже не мог поверить.        Рюноске сдвинулся с места, вставая рядом с ним. Тьма в его глазах будто бы постепенно рассасывалась, подобно крохотной воронке: из глубины зрачков проступала искренность, неделимая и сокрытая на самом дне на тысячи крохотных замков.        Рюноске и не знал, что от них вообще имеется ключ.        — Мне казалось, что всё это слишком красиво, чтобы быть правдой, — шепчет Ацуши, ладонью следуя за крохотным морским существом, игриво замахнувшимся плавниками. — И поэтому я боялся, что снова убегаю от реальности. Как будто, когда я проснусь, меня за это накажут, а воспоминания, полученные здесь, обратятся в нечто, которое будет саднить, как царапины на шее.        — Есть что-то жалкое в том, что мы видим красоту в этой заплесневелой разрухе, не думаешь? — легко усмехается Акутагава, продолжая осторожно, почти боязливо проводить пальцами по стеклу. Любопытная рыба замирает напротив, выпученными глазами осматривая его в ответ. — Мы с тобой выросли в местах, где даже окно — роскошь. А теперь находимся здесь и удивляемся плавающим рыбам.        — Может быть, ты и прав. Но я слишком устал жить в этой бесконечной вине. Устал бояться и оголять зубы, — Ацуши осторожно прикасается к коже на шее, кончиками пальцев массируя и расслабляя покрасневшую от ошейника область. — Поэтому мне не стыдно за то, что я сейчас чувствую.        Рюноске расслабленно прикрывает глаза, спуская с губ легкий, чуть насмешливый шёпот:        — Тебе и не должно быть стыдно. Гин бы тоже здесь очень понравилось.        Взгляд Ацуши постепенно становится мягче, а ладонь медленно соскальзывает со стекла. Рыба уплывает, оставляя за собой спираль пузырьков, и приковывает скучающие глаза, заставляя смотреть ей вслед.        Из колонок где-то над потолком медленно оживает голос. Чуть дрожащий, с шумами — как старое радио, расплывающееся помехами сотен различных частот: — Добро пожаловать в Йокогамский морской центр. Сегодня вы можете познакомиться с обитателями залива Токио… Акутагава резко раскрывает глаза, пошатнувшись от стекла с до боли въевшейся командой: словно недоступная прежде тревога ожила, захватив за горло, а светлые ленты способности насторожились, почти как сторожевые псы, навострив уши и подготовив голодные до крови зубы. Ацуши удивлённо захлопал ресницами, напряженно вздохнув, когда Расёмон проскользнул рядом с его лицом, отмахиваясь от невидимой угрозы, а после поднес ладонь ко рту, сдерживая подступающий к горлу ком. — Это что за… Чертовщина?!        Звонкий смех Ацуши вдруг отозвался под куполом зала эхом: ударился о стеклянные стены, напугал пару рыб в дальнем резервуаре и вернулся к ним обратно — очищенным, с настоящей лёгкостью, как будто впервые за долгие месяцы. Он выдохнул и наклонился вперёд, почти согнувшись пополам от хохота, и прикрыл глаза, из уголков которых вот-вот потекут слёзы. — Ой, не могу! — выдавил он сквозь смех, всё ещё пытаясь отдышаться. — Это аудиогид, дурачок! Записанный голос, он ненастоящий! Рюноске прокашлялся в кулак, возвращая на бледное лицо тень прежнего безразличия, и отвернулся, задирая кверху длинный нос. Расёмон все еще вился у его плеча, угрожающе покачиваясь в воздухе, но уже не с тем мрачным предостережением, что мгновение назад. Скорее — с досадой и отголосками стыда, который покрыл уши хозяина отчетливым красным оттенком.        — Ты… предупреждай в следующий раз, — сухо процедил Акутагава, сжимая зубы и медленно втягивая воздух. — Испугался?        — Ещё чего.        Ацуши выпрямился и, всё ещё посмеиваясь, ткнул пальцем в старый динамик в углу потолка: — А ещё у них был режим детской экскурсии. С голосом актрисы, которая озвучивала мультик про девочек-волшебниц из Йокогамы. Хочешь включить? Она называет медуз «танцующими зонтиками». Акутагава смерил его взглядом, нахмурив тонкие брови и закрепив недовольство на недоумевающем лице. Потом — оглядел стекло, причудливо отражающее блики тусклых ламп. Затем снова уставился на Ацуши и закатил глаза: — Это максимально идиотская идея.        — Значит, включать?        — … Да. Ацуши усмехнулся себе под нос, подходя к стенду с потрескавшимися дисплеями. Сверху на причудливом экране — огромное множество разных кнопок. Некоторые уже не работали, другие залипли от времени, но одна — с детским солнышком в углу — всё еще мерцала блеклым светом. Он ткнул по ней подушечкой пальца, и в ту же секунду зал наполнился новой мелодией: лёгкой, как звон колокольчиков, наивной и абсурдно яркой на фоне полураспадающихся стен.        — Привет, морские исследователи! — прозвенел звонкий голос актрисы, искажённый старыми записями. — Сегодня мы с вами заглянем в подводное царство веселых медуз! Медузы — это настоящие танцующие зонтики океана! Рюноске выдохнул с таким лицом, будто его только что ударили мокрым полотенцем прямиком по самолюбию, но не сделал ни шага назад. Он молча вслушивался, и хотя уголки губ ещё хранили привычное презрение, в глазах что-то снова дрогнуло — безоружное, непрошеное. Как у смиренного пса, у которого перед лицом маячит желанная кость. — Я думал… — негромко начал Ацуши, отведя взгляд в сторону. — Если бы наша жизнь сложилась чуть по-другому… может, нас с тобой когда-то сюда водили бы. С мороженым. С пластиковыми ведерками для сувениров. Может, мы бы даже спорили, кто из нас будет медузой, а кто — осьминогом. — Я бы всё равно выбрал быть акулой, — выдохнул Рюноске, легко замахнувшись ладонью. — Потому что они живут в одиночку и едят всё, что шевелится. Ацуши улыбнулся:        — А, тебе подходит. Но тебе бы всё равно дали шапочку с медузой. Потому что это было бы милее. На это Акутагава не ответил. Только снова посмотрел на стекло, где в свете прожекторов, как в медленном сне, закружились настоящие танцующие зонтики — белые медузы, почти растворяющиеся в мутной воде и глади из голубых и бирюзовых оттенков. Будто отражающиеся от таких же белоснежных ресниц напротив, вздрагивая длинными щупальцами и оставляя после себя плавающие морские хлопья. — …Идиот, — пробормотал он почти с нежностью. — Зато теперь я знаю, откуда у тебя эти чёрные кляксы под глазами. — И откуда же? Рюноске хитро сощурился, протягивая тонкую руку в сторону нового стенда, где красовалась кнопка с нарисованным осьминогом в очках, и уверенно ткнул по ней.        — А теперь, друзья, познакомьтесь с нашим осьминогом Тако-тян! — раздался голос экскурсовода с неподдельным восторгом. — Он может менять цвет, выпускать чернильное облако и исчезать в мгновение ока! Ацуши моргнул, и на секунду между ними повисла оглушающая тишина.        — Ты серьёзно?..        Рюноске подло дернул уголком губ:        — Потрясающее сходство, не находишь? Такой же пугливый, вечно мажется чернилами и ускользает, как только становится страшно. — Ну прости, господин акула в шапочке с медузой, — Ацуши нацепил гримасу снисходительности, но уголки его глаз выдавали острое, щемящее тепло. — У осьминогов, между прочим, три сердца. Это на целых… — он шутливо загнул несколько пальцев. — На целых три больше, чем у тебя, детектив. Акутагава беззаботно усмехнулся, рассматривая потрескавшуюся колонну.        И правда — на целых три больше, ведь у него в груди ни одного не осталось.        Разорвали на части, обглодали дикой гиеной, и каждый забрал из груди по кусочку: испуганные дети из трущоб, за спиной шептая гадости; младшая сестра, оклеймившая монстром из тьмы; и даже глупый, трусливый тигр, у которого руки в крови по локоть, а в горле ком из сожалений, давящий сильнее металлических шипов. Рюноске медленно отошёл к самому краю зала, присаживаясь на деревянный выступ, похожий на лавку или бортик старой смотровой платформы. Древесина под ним заскрипела, покрытая пленкой пыли и крошечными соляными разводами. Перед его лицом — широкое, панорамное стекло, за которым с ленивой грацией парили скаты. Зал, казалось, дышал вместе с ними: свет с потолка мягко размывался в воде, окрашивая помещение в оттенки глубокого синего, нефрита и меди, перемешанных в бесконечном водовороте. Где-то в глубине разливался матовый блеск чешуи, мерцая то ближе, то исчезая вдали. Ацуши без слов опустился рядом.        Его спина касалась деревянной кромки, ладони сжались в коленях, а взгляд — влекомый, удивлённо-мирный — цеплялся за скользящие силуэты под толщей воды. Они молчали.        Зал был почти пуст, и их окружал мягкий, утробный гул: будто внутри огромного животного, дышащего медленно, с влажным эхом. Всё казалось чуть нереальным, зыбким, как сон — только редкие блики от воды пересекали их лица, обводили челюсти и ресницы тонкими бликами, словно акварелью, и размазывали золотистые полосы вдоль острых скул, оставляя невесомые поцелуи. И тогда Рюноске, не отрывая взгляда от воды, тихо сказал:        — С днём рождения, Тигр.        Он медленно протянул руку, в ладони которой лежал небольшой брелок — фигурка тигровой акулы, сделанная из дешёвого пластика, с едва заметной трещиной у хвоста. Расёмон скользнул за спиной, почти невидимым шлейфом и Ацуши, замерев, успел только моргнуть, растерянно принимая подарок.        — Что?.. Откуда ты…?        Рюноске чуть сощурился, не глядя на него:        — Я не идиот. Ты надел старое пальто, которое не носил с тех пор, как твой приемный отец забрал тебя в новый приют, — бежевые ленты осторожно оттянули черные рукава, поглаживая разбитый циферблат наручных часов, спрятанных под слоем одежды. — А ещё ты носишь это. Ацуши грустно улыбнулся, опуская взгляд на трещины. Проклятые часы, которые не успели даже начать свой ход. Оборвались, оставляя вместо стрелок лишь короткие ломанные полосы, не давая ему и секунды заслуженного времени. А теперь — всё это лишь кровь вперемешку с пылью воспоминаний, о которых думать непростительно больно.       

      «С днём рождения.

Снаружи есть монстры, которые заставляют меня казаться жалким

и маленьким муравьем. И ты когда-нибудь будешь там.

Когда придет это время, продолжай ненавидеть меня, Ацуши.

Никогда не ненавидь себя.»

— Директор подарил их мне в последний день. Наверное, он хотел сказать, что время — это единственное, чего у нас не отнимет ни голод, ни боль, ни звери, которые населяют этот мир, — Ацуши прикрыл глаза, смыкая вздрагивающие ресницы. — Только мы сами. — У тебя ещё много времени для того, чтобы стать сильнее и жить. Если не ради кого-нибудь, то… — Рюноске медленно прижался затылком к прохладной стене, устремляя уставший взгляд в потолок, исписанный ржавыми трещинами. —Хотя бы вопреки всему.        Ацуши тихо посмеялся, повторяя навсегда увековеченное обещание:        — Иначе ты обязательно меня раздавишь.        Рюноске ничего не ответил, но из угла его губ на миг исчезла привычная резкость — как будто смех Ацуши подрезал край усталости, не позволяя ей укорениться. В аквариуме за стеклом скат плавно прошёл мимо: его широкие, почти прозрачные крылья оставляли за собой мерцающую дорожку света, и вся вода, залитая призрачным свечением, казалась на мгновение очищенной — даже от отягощающей памяти. — Может, ты и не идиот, — тихо добавил Ацуши, не поднимая глаз. — Но ты точно псих, если подумал, что брелок с акулой — это уместный подарок на день рождения. — Лучше, чем открытка, — ответил Акутагава, позволяя светлым нитям способности нагло щипать чужую руку. — Это океанариум, поэтому белых тигров тут нет. Скажи спасибо: Расёмон вытащил этот брелок из ящика с сувенирами. — Зато теперь ты тоже виновен в краже, — Ацуши прищурился, легким движением ладони смахивая бессовестную светлую материю прочь, и недовольно хмыкнул: — Добро пожаловать в клуб. Рюноске пожал плечами:        — Я давно в нём. Просто никто не выдавал членских. К тому же, не думаю, что кто-то из здешних обитателей сможет доложить, что я вскрыл замок за прилавком, — он медленно поднялся на ноги, отряхивая подол рабочего пальто, посмотрел в сторону выхода и нехотя протянул руку. — Пошли. Пока ты тут философствуешь, Расёмон уже присмотрел себе шапку с щупальцами. Ацуши с удивлением поднял брови, но затем, криво улыбнувшись, всё-таки вложил ладонь в его: тонкие пальцы почти сразу переплелись между собой, обдавая мозолистую кожу привычным и родным холодом. — Ладно, беру свои слова назад. Тебе стоит почаще делать такие подарки, знаешь? У тебя неплохо выходит. — Только не привыкай, — отрезал Рюноске, но его пальцы отчего-то сжались крепче, отказываясь разъединяться. Неприятными мурашками, непривычной близостью — каждый раз, словно самый первый. — Знаю-знаю, это исключение ко дню рождения, — продолжил Ацуши, осторожно касаясь губами чужой щеки. Его белые ресницы приятно щекочут мягкую кожу, и Акутагава ожидаемо вздрагивает, отражая в тёмных глазах блики оживленных аквариумов. — Спасибо.       

      «Это тебе спасибо, что показал мне эту тайну.»

       И со своим сердцем, обглоданным на маленькие кусочки, Рюноске даже не догадывается, что чужое — такое же маленькое, опоясанное брелком с тигровой акулой        получил взамен.