Забытое

Прости. Хрип. Мерзкий, надрывный, болезненный. Я харкаю кровью, давлюсь воздухом и вязкой железной жижей во рту, надеюсь, что это пройдет. Ведь всегда проходило и сейчас ничего не изменилось. Так я думала. Наивная. Хрип. Усталый, горький и все также болезненный. Падаю на холодный пол, бьюсь головой о белый кафель тошнотворно чистой ванны. Молю Будду. Руки трясутся, а ноги немеют. Не вижу смысла бороться. Болезнь не излечима – так сказали блядские врачи. До сих пор помню их сочувствующие взгляды, от которых тотчас же захотелось сигануть с крыши. Таблетки должны были облегчить боль, должны были на какое-то время замедлить распространение болезни, должны были. Должны. Должны. Должны. Нихуя не помогло. И тут я проебалась. Прости. Гляжу наверх, туда, где стена сливается с потолком. Какое все белое и скучное. Вся моя жизнь скучная – думаю я. В ней не происходило ничего стоящего, ничего значимого, ничего интересного. Ничего. Ничего. Ничего. Я училась, затем работала. Варила рамен по вечерам, смотрела второсортные передачи до самого утра, спала, чтобы затем вновь проснутся одинокой и жалкой. Выпить пресный кофе из одноразового стаканчика и, может быть, пожить еще немного. Совсем чуть-чуть. Месяц. Остался всего лишь месяц. Месяц, а затем все закончиться. Вся моя жизнь. Прости. О чем я жалею? В моих глазах серость сигаретного дыма и блики лучей закатного солнца. Зажатый окурок меж пальцев тлеет, исчезает в душной гостиной. Пепел оседает на линолеум совсем некрасиво, жутковатая пелена мутит. В груди пусто и немного жарко. А мне холодно. Холодно и грустно. Именно, что грустно. Так, о чем я жалею? Прожитые дни кажутся сном, чем-то, что происходило не со мной и не в моей жизни. Чем-то далеким. Мои друзья, родные, даже коллеги по работе – всего лишь персонажи истории с печальным концом. Я не помню их лиц, не помню голосов, манеры поведения. Очередная побочка от лекарств. Первые месяцы это пугало. Я забывала все больше, забывала абсолютно все. Это казалось чем-то нереальным. Ну как же? Вот мама, вот папа, друзья, любимый кот, симпатичный мужчина из офиса напротив. Вот соседка с другого подъезда, мальчик со двора, девчонка из бара – вот же они все, я их помню, я не могла их забыть. Но солнце восходило все также на востоке, а заходило на западе, дни сменялись неделями, за ними месяцами. Все также наступала зима, за ней весна, лето и осень. Шел дождь, сновали прохожие под окнами. Лаяли собаки, бурчали бабки, сидя на лавочках. Мороз яростно кусал щеки, руки покрывались мурашками. Я просыпалась. Просыпалась и не помнила. Ни лиц, ни имен, ни смеха. Ничего. Я просыпалась и не понимала, почему от головы будто откололи огромный кусок чего-то важного. Чего-то, что значило для меня намного больше, чем принято считать. Прости. Тогда о чем, черт возьми, мне жалеть? Я ничего не помню, ничего не знаю, собственные мысли и чувства кажутся до омерзения фальшивыми, а слова – пустой звук, что тихим эхом оседает в ушах. Воспоминания – размазанные по холсту краски. Грязные, непонятные, некрасивые. Я не в силах себя понять. О чем думала прошлая я? О чем она мечтала? Кем хотела работать? Были ли у нее братья и сестры? Я не знаю, ведь я не она. Прости. В пачке осталось две сигареты. Беру одну, снова закуриваю. Ветер из приоткрытой форточки на маленькой кухне колышет полупрозрачный тюль, ласкает болезненно бледное лицо. Приятно. Хочу ли я умереть? Не знаю. Знаю только, что жить стало уж совсем в тягость. Дым обжигает легкие, мысли мешаются в непонятную бурую кашицу. Кашляю, и вместе с мокротой к горлу подступает привычный вкус солоноватого металла. Тошнит. Веки слипаются. Сонливость – гадкая соблазнительница – томно шепчет на ушко, взывает закрыть глаза хоть на минуточку, предаться не сбывшимся грезам. Руки слабеют, опускаются на острые коленки. Сигарета бездумно падает на пол. В голове туман. Густой такой, непривычно теплый. Вздыхаю. Прости. Взгляд цепляется за фотографию в рамке на тумбочке. Много людей и все счастливые. Широкие улыбки озаряют их лица, за спинами рассветает солнце, лучи озаряют песчаный пляж. Подростки – первое, что приходит на ум. Морские иссиня черные волны застыли в ожидании, кажется, тогда было лето. Жаркое и прекрасное. Почему-то расплываюсь в улыбке. В самом центре сидит на корточках какой-то парень. Блондинистые волосы смешно растрепались на ветру, а голубые глаза излучали мягкость и настойчивость. Неожиданная мысль проскальзывает – плакса – и тут же исчезает. Ссадины на его лице выглядят правильно, естественно. За ним милая девушка, чьи персиковые волосы заплетены в высокий хвост. Рядом с ней, переплетаясь руками, стоит красивая блондинка. Мягкие черты лица ее светятся от непонятной радости. Наверное, подруги. Я не уверена, но голос в голове все твердит их имена. Не могу вспомнить. Чуть дальше у самого океана играют в волейбол мальчишки. Разглядеть не получается, но я знаю, – откуда? – что они в тот день устроили шуточный бой из-за того, что не могли поделить мяч. Гневные крики звенят в ушах, а морской бриз щекочет нос. Рядом с этой фотографией есть еще одна. Маленькая, кажется, сделанная исподтишка. Ладони сжимаются в кулаки. Сипло выдыхаю. С тумбочки прямо на меня уставились два черных, как самая темная ночь, глаза. Раскосые и по-доброму прищуренные. Светлые волосы, на макушке заплетенные в хвостик, обрамляют изящные черты мужского лица. Губы кривятся в теплой улыбке. Он красивый. Красивый и милый. Почему-то от собственных мыслей захотелось удавиться. Рядом с ним, облокачиваясь о черный байк, хмурилась девушка. Она держала в руках стаканчик с мороженным. Разговаривала о чем-то. Ее волосы – вороное крыло – лезли в рот и нос, мешались, но она этого, кажется, и не замечала вовсе. От фотографии веяло строптивой молодостью. Непокорностью. Запоздало осознанию, что та девушка и я – один и тот же человек. Те же шрамы на коленях и горбинка на носу. Те же мешки под глазами и исцарапанные котом руки. Только взгляд другой – дерзкий. Прошлая я еще не теряла память. Она еще не разочаровалась в жизни, не осознала, какой та бывает жестока. Та девочка – набросанный впопыхах скетч. Нет ни цвета, ни объема. Она еще не испорчена, еще не запятнана. Она такая живая. Будто вообще другой человек. А я умираю. Здесь и сейчас. Прости. Голос в голове просит прощения. Просит прощения за что-то чрезвычайно важное. Что-то из-за чего я до сих пор дышу, каждое утро молю господа пожить подольше. Еще месяц. Еще один чертов месяц. Голова тяжело падает на стол. Я закрываю глаза. Догорает сигарета на полу, шелестит тюль на кухне. Вижу перед собой чей-то силуэт. Измазанный, неровный. От него веет холодом и машинным маслом. Но почему-то меня это совсем не отталкивает. Понимаю – это родной запах, приятный. Сердце – напуганная птица – бьется в груди истошно, унизительно быстро. Оно вопит, заходится криком, давится слюнями, но стучит. Стучит, стучит, стучит. Так громко, что, кажется, соседи услышат. Сказать что-то пытается. Я задыхаюсь. Задыхаюсь и плачу. Теневые блики пляшут перед глазами, смеются. А я плачу. Слезы текут по щекам, впитываются в замызганную футболку. Боль и усталость тянут сознание в небытие. Силуэт приближается. Встает прямо напротив меня, молчит. Черты его все также неясные, далекие. Искаженные временем и пространством. Один лишь запах, да собственные ощущения. Я молчу. Молчу, и, кажется, понимаю. Вдалеке что-то глухо падает. А сердце мое бьется. Все также неистово, все также болезненно громко. Осознаю – нет больше квартиры. Нет ни стен, ни потолков, ни окон. Я больше не в Осаке, я больше не в Японии. Я умерла? Нет. Мне нужно потерпеть еще месяц. Я не могла умереть. Мне нельзя. Только не сейчас. Я еще не сказала. Чего не сказала? Чего я, мать твою, еще не сказала? Прости. А. Вспомнила. Их души всегда были поблизости. Они защищали меня. Мои друзья. Мои любимые, самые-самые дорогие. Силуэт проясняется и он уже не один. Их много, как и моих друзей. Подростки. Такие, какими я их запомнила. Родные, несломленные. Эмма, Хината, Свастоны. И он. Весь из себя важный, веселый. Красивый. Любимый. Манджиро. И не боюсь я больше ничего. И сердце жаром не заходится. Глаза в глаза. Может ли это быть сном? А вдруг я вновь проснусь? Нет, не проснусь. И так легко становится. Улыбаюсь ярко-ярко. Бегу, спотыкаясь о собственные ноги. Смеюсь взахлеб и плачу. Снова плачу. Падаю к нему в руки, а с губ слетает долгожданное: - Прости. Прости, что рядом не была. Прости. Теперь я здесь с тобой. Теперь мы рядом. Теперь мы вместе. Навсегда. И пусть не там, на земле. Но здесь, на небе. Вместе.

***

Больничная палата безжизненно белая, запах антисептика блуждает меж ровных рядов заправленных кроватей. Противный писк медицинских аппаратов надоедливо въедается в уши, пробирается сквозь пелену уходящего сна. Вокруг мертвенно тихо. Голосов врачей не слышно и, кажется, будто я здесь совершенно одна. Хотя, почему кажется? За окном идет дождь. Едва слышится шум проезжающих мимо машин и барабанящих по крышам капель. Прохладный ветер задувает через приоткрытую форточку, и я морщусь от холода. Кожа тут же покрылась мурашками. В полудреме нащупываю мягкую ткань одеяла. Пальцы оглаживают пастельное белье, проходятся по шершавым нитчатым швам. Я ведь умерла, почему все такое реальное? Распахиваю глаза, не верю. Нет. Не может этого быть. Кричу громко, напугано. Истерично зову медсестру. Кого-нибудь. На крики прибегает молоденькая девушка в белоснежном халате. Она что-то говорит, видимо пытается успокоить. В моих глазах скапливаются слезы. Из груди вырывается болезненный хрип. Я кашляю, пытаюсь отдышаться. Смотрю в ее глаза-жучки. Сердце колотится как бешенное. Сглатываю вязкую слюну, стараюсь успокоиться. Не надо. Пожалуйста, я не хочу. - Какой сейчас год? Медсестра смотри тревожно непонимающе. Мнется несколько секунд, а потом уверенно выдает то, чего я ни при каких обстоятельствах не могла ожидать. - Момо-сан, сегодня 25 апреля 2005 года. Вас сбила машина, помните?

Здравствуй, дорогой друг. Меня зовут Мицунаги Момо, и я умерла в 2018 году в возрасте 27 лет от загадочной неизлечимой болезни.

Это моя вторая жизнь.