Счастье не болеет

Знаешь, как это бывает, да? Лежишь в своей безукоризненно розовой спальне — с мягкими пледами, картинами в золоте и лампой, которая светит ровно так, как будто бы ты в раю… но горло обмотано колючей проволокой. Дышать — слишком много усилий. Но ты не плачешь. Плакать — значит признать слабость. А Счастье не плачет. Оно сияет. Даже тогда, когда лихорадка сводит скулы. Шугар дрожала. Одеяла больше не грели. Ни окно с видом на идеальный кампус, ни стопка дневников с чужими тайнами, ни даже планшет, где всё ещё мигали сердечки на последнем сторис: «Будьте добры. Сегодня — особенно». Да. Особенно. Но Шугар не чувствовала ни доброты, ни особого дня. Только жар. И привкус пустоты на губах. Сладкий, как мёд, оставшийся в чашке слишком долго. Мир, который она выстроила, — этот стерильный, яркий, логичный мир — трещал. Как стекло в мороз. Она чувствовала, как медленно оседает порядок. Как из углов поднимается старое — забытое, вытесненное, утопленное в алгоритмах и чужих слезах. …вспомнилась «Несчастная». Та самая девочка, которую она «поправила». Девочка с сильным желанием посетить сада, но столкнулась с буллингом. Она была первой. Шугар тогда испугалась, что слёзы заразят. И поэтому она… направила. Перенаправила. Легко. Почти любя. Через чужие уста и шёпоты. Через маленькие инциденты, которые «никто не мог предсказать». А потом — обнимала её в коридоре, держала за руку, когда та ушла, и шептала: «Это для твоего блага». Её больше не было в школе. «Если бы я не пришла…» — думала Шугар. — «…она бы развалилась». Да, легче в это верить. Верить, что она — последняя преграда между болью и хаосом. Что, если не держать всех за горло — начнут тонуть. Но теперь… тонет она. В собственном теле. В собственном пульсе. Температура 39.4, нос — забит, а глаза… глаза предательски влажные. Не от эмоций. От бессилия. От одиночества, которое вдруг оказалось без фильтров. Инстаграм? Молчит. Те, кого она «исцелила»? Не пишут. Не звонят. Потому что они любят свет. А когда он гаснет — они просто… ищут новый источник. Как мотыльки. Как и положено. «Это было бы смешно», — думает она, закрывая глаза. — «если бы не так мерзко». Потому что в этой лихорадочной пустоте рождаются старые мысли. Гнилые, но упоительные. Как музыка арфы, ставшая вдруг тревожной. Как будто кто-то играет за твоей стеной. Играет не ради красоты — а чтобы ты не заснула. Чтобы напомнить: ты — одна. …но потом — звук. Щелчок. Дверной звонок. Он был неуместен. Режущий. Почти нереальный. Она не заказывала доставку. Уже много дней. Она не ждала гостей. Никто не приходил к Счастью, когда оно заболевало. Шугар села. Медленно, как тень. Покрывало соскользнуло на пол. Сердце билось глухо, тяжело — будто каждое биение приходилось вытягивать из глубины. Второй звонок. Дольше. Настаивательнее. И вот тогда — в резком промежутке между вдохом и паникой — она услышала голос. Тот самый. Из всех воспоминаний. Из всех несбывшихся мечтаний. — Эй… ты дома? Холлиберри. Нет, не может быть. Бред. Наверное, бред. Она же лежит, она же с температурой, горло распухло, мозг скис, слух обманчив. Но шаги — настоящие. Тени за стеклом — настоящие. И голос. Голос. Этот хрипловатый, живой, сильный, с каплей заботы и раздражения. — Открой. Я знаю, ты там. И всё. Мир остановился. Боль исчезла. На секунду. Потому что Холлиберри — это её слабое место. Её точка распада. Неизлечимая. Шугар когда-то сказала, шутя (а шутки ведь самые честные): «Я была причиной, по которой одну из её подруг выслали из школы. Потому что хотела увидеть Холлиберри, и была слегка... нетерпелива». И теперь — вот она. У порога. В реальности. Не на фото. Не в фантазии. Настоящая. С трясущимися руками Шугар тянется к двери. Сердце — стучит. Не как раньше — в ритме власти. А как у обычной девочки, которая влюблена. И не знает, как сказать: Помоги мне. Останешься? Хочешь, я перестану быть Счастьем? …хочешь, я просто побуду слабой? Только ты — не уходи.

***

Дверь открылась с мягким щелчком, словно знала: та, кто стоит по ту сторону, имеет право войти. Холлиберри стояла на пороге, сжимая в руке пакет из аптеки и ещё что-то завернутое в бумагу. Дождь оставил капли на её куртке. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо чуть вспотевшее от спешки. Она выглядела… не как героиня школьных слухов и не как президентка совета, к которому Шугар когда-то стремилась. Нет. Сейчас она выглядела как человек, который прошёл полгорода, потому что услышал, что ты болеешь. И ему стало не всё равно. — Твоё окно не светилось, — сказала Холлиберри, входя, не дожидаясь приглашения. Голос ровный, но в нём — упрёк. — И в сторис пусто. Я подумала… Ну. Неважно. Я просто пришла. Шугар отступила, прижимая ладонь к горячей щеке. Она выглядела разбитой — не той, что обычно. Никакого румянца, никакой подпудренной невинности. Губы — треснувшие. Взгляд — распластанный. Ни на одной из фотографий такого не было. И именно поэтому Холлиберри замерла на секунду, когда огляделась. Комната Шугар — купольная: розовая, ласкающая глаз, уютная и будто без изъяна. Бархатные подушки, нежные шторы, теплый рассеянный свет, декоративные свечи (не зажжены — у Шугар аллергия на ароматизаторы). Каждая деталь говорила: здесь живёт та, чьё присутствие должно быть невыносимо сладким. Но что-то было… не так. — Ого, — выдохнула Холлиберри тихо, подойдя к туалетному столику. — Да ты походу серьёзно заболела. Шугар ничего не сказала. Лишь слегка пожала плечами и отвернулась к кровати, сев на край, как девочка, пойманная за оплошностью. На столе — бардак. Не просто рабочий беспорядок, а след полного равнодушия. Кисти лежали в разброс. На одной была засохшый тональник. Коробочка от румян Том Форд — приоткрыта. Помада от Pat McGrath — без колпачка. Всё это лежало среди ватных дисков, тюбика с каплями от носа и термометра. Вокруг — крошки от крекеров, упаковка протеиновых батончиков с клубникой и обёртка от витамина С. Вмиг комната стала слишком живой. — Ты же не даёшь себе фору на беспорядок. Никогда, — пробормотала Холлиберри, бережно поднимая одну из кистей. — Я помню, ты говорила, что «порядок — это уважение к себе». Ещё тогда, когда объясняла мне, почему нельзя класть Шарлотт Тилбури рядом с кистью от Морф. Да. «Это как ставить королеву рядом с её шутом». Шугар только кивнула. Ей было стыдно. Даже не за беспорядок. За то, что Холлиберри всё это… помнит. — Я думала, что у тебя иммунитет из розового золота, — Холли уселась рядом. Пакет из аптеки поставила на пол. — Но, видимо, даже сахар может таять. Тишина. Только тикали электронные часы на столике. Их свет падал на стену, как отсчёт: сколько секунд осталось до того, как Счастье перестанет притворяться. — Я не хотела, чтобы ты видела меня такой, — тихо сказала Шугар. Горло саднило, но голос всё равно звучал хрупко и слишком честно. — Я и не хотела бы видеть тебя другой, — Холли посмотрела на неё сбоку. — Мне было бы обиднее, если бы ты сейчас притворялась. Эти слова ударили так, как ни один лайк. Ни один комментарий. Шугар отвернулась, и слёзы — предательские, настоящие — потекли по щеке. Холлиберри не сказала ничего. Просто встала, принесла из ванной мокрое полотенце, обернула его вокруг лба Шугар. Тихо. Заботливо. — Я купила вишнёвый чай. Без сахара. Знаю, ты предпочитаешь, чтобы сладость была только в тебе, — усмехнулась Холлиберри. Шугар хрипло рассмеялась. — Ты многое помнишь. — Я всё помню, — ответила та. И добавила, мягко: — Даже то, чего не надо было бы. Шугар посмотрела на неё. Глаза — стеклянные, горячие, но с живой искрой. Словно в ней что-то колебалось — готовое треснуть или родиться заново. — Я... не справляюсь, — прошептала она. — Ну и ладно. Сегодня не справишься, — сказала с улыбкой Холлиберри. Потом наклонилась и поцеловала её в висок. — А завтра — посмотрим. Главное, не сдавайся до завтра. И пока чай остывал, а вечер опускался розовыми тенями на ковёр, Счастье впервые за долгое время позволило себе быть просто девочкой с температурой, усталостью и трепетом. И Холлиберри осталась. Она не обещала, что всё будет хорошо. Но Шугар знала: всё так и будет.

***

Ночь. Лампа на столике отбрасывала нежное свечение: подсвечивала плюшевую подушку в виде сердца, открытку с засохшими блёстками на рамке, флакон духов от Арианы Гранде, открытый, но неиспользованный. На кровати — две девушки. Шугар лежала с телефоном в руке, свернувшись в плед цвета розового шампанского. Холлиберри, уже переодетая, сидела на подушках, пристально разглядывая шёлковую пижаму, которую ей доверили надеть. Она была жемчужного цвета, украшена перьями по манжетам и вороту — настолько легкая, что казалась выдуманной. — Это что, из той новой коллекции? — спросила она, осторожно проводя пальцем по шву. — Ты же её в Париже заказывала. И жаловалась, что доставка шла долго. — Да, — рассеянно ответила Шугар. — Но ты мёрзнешь, а мне уже всё равно. Холлиберри перевела взгляд на неё. Что-то в этой фразе было… не то чтобы тревожным — скорее, слишком усталым, чтобы быть выдуманным. Но прежде чем она успела что-то сказать, телефон Шугар зазвонил. Заиграла мелодия арфы. Мама. Четыре буквы на экране — и резко стало тихо. Шугар резко села, втянув воздух сквозь нос. На секунду исчезли покрасневшие глаза, одеяло с плеч соскользнуло. Она выпрямилась. Лицо — будто включилось. Прежняя она. Та, что с фильтрами даже в голосе. — Мамочка, привет! — пропела она, нажимая «принять». — Всё хорошо. Нет, правда! Просто немного устала. Как ты? Холлиберри смотрела на неё с тихим изумлением. То, что происходило, было не обычной маской — а целым спектаклем. Без ошибок. Без заиканий. — Да, температура спала. Нет, не вызывала врача, не нужно. Я уже пью витаминки, те, что ты тогда советовала. Нет-нет, не забыла! Ты же знаешь меня. Голос Шугар был сладким. Слишком гладкий. Слишком мягкий. Не голос ребёнка, которому звонит мама — голос мамы, которая утешает ребёнка, пока тот делает вид, что беспокоится. — Конечно, я поем! Да, не на камеру — обещаю. Мамочка, ну ты чего… Всё хорошо, правда. Нет, не нужно приезжать. Уже поздно. Я в постели. Готовилась спать. На этом слове в её голосе промелькнуло что-то треснувшее. Но быстро исчезло. Холлиберри заметила, как пальцы Шугар крепче вцепились в телефон. — Да, я тебя тоже люблю. Очень. Нет, не одиноко. Со мной... — она замялась на долю секунды. — …со мной всё хорошо. Я совсем не одна. Когда звонок закончился, она ещё несколько секунд держала телефон у уха, как будто мама всё ещё там. Как будто могла услышать тишину. Потом положила его на столик. Медленно. Словно он мог исчезнуть. — У тебя хороший голос, — мягко сказала Холлиберри. — Такой… уверенный. — Не льсти. Он такой только для неё, — прошептала Шугар, глядя в потолок. — Мой настоящий — вот этот, — и она снова заговорила, но уже глухо, сипло. — А тот… тот — для неё. Чтобы она могла заснуть спокойно, думая, что её ребёнок в порядке. Даже если это не так. — Ты говорила с ней, как будто ты — мама. — Потому что я и есть мама, — хрипло усмехнулась Шугар. — Для неё. Она звонит только тогда, когда интуиция начинает тревожить. Никогда — когда я здорова, счастлива, живая. Только когда мне плохо, и ей становится не по себе. И я… утешаю её. Холлиберри молчала. Иногда молчание — это не пассивность, а способ дать кому-то наконец выговориться. — Я от неё съехала потому, что больше не могла быть зеркалом. Она смотрела на меня и видела себя. А я... не хотела быть её отражением. Хотела быть собой. Весь день — температура, боль, чувство никчёмности, а потом — звонок. И так Шугар становится образом. Сладким. Безопасным. Лживым. — А со мной ты кто? — спросила Холли тихо. — С тобой?.. — Шугар замялась. — Я... я — я. Просто я. Не идеальная. Не с макияжем. Не ради лайков. Даже без туши и хайлайтера. Холлиберри кивнула. Потом подползла ближе и обняла её, укрыв обоих пледом. — Тогда я останусь. Пока не заговоришь обычным голосом. — Он некрасивый. — Он живой, — ответила Холлиберри. — А значит — самый красивый. За окном шёл дождь. Беспорядок был слегка убран. И Шугар улыбнулась. Да... Холлиберри с ней. Её вторая половинка, та, которой она нужна больше всего. Чудо-девушка.