Часть 1
19 мая 2025 г., 11:56
Нет лучше влагалища, чем очко товарища
В. И. Ленин
Я вам запрещаю приписывать Ленину мои цитаты
Д. Стэйтем
Половина смены ушла на то, чтобы изобрести способ покорить сердце Микасы. Сердцем Микасы, однако, прочно владел Эрен, причём сам Эрен об этом даже не подозревал. Будучи активистом, он стал кем-то вроде неофициального помощника вожатого, которого Леви Кенниевич часто гонял с поручениями, порой даже вверял провести линейку вместо себя и официальной помощницы Петры Ямсовной, с которой невесть где пропадал. А уж Эрен включался со всем возможным энтузиазмом, только и слышно от него было: — Всем пионерам построиться! Всем до единого! До Микасы ему дела не было, а та всё вилась вокруг да около, даже в рот заглядывала, причём в самом буквальном смысле: ничего у тебя в зубах не застряло, Эрен, хочешь помогу тебе спину помыть, Эрен, хочешь помогу подтереться, Эрен... Эрен хвалил за инициативность и заботу о товарищах, но просил позаботиться о ком-нибудь другом, потому что ему, уже считай комсомольцу, помощь не требовалась. Он сам всем должен помогать! Всем до единого! Хотят они того, или нет! Хоть весь мир содрогнётся, а поможет всему человечеству. — И что она за этим Эреном бегает?! — возмущался Жан в беседе со своим лучшим другом Марко за обеденным столом. — Он же невнимательный! Его девочки вообще не интересуют! Он её вообще не замечает! Ему только надписи «Девки не нужны» на лбу не хватает!.. То ли дело я: сильный, смелый, заботливый, галантный... скромный! Какой может быть Эрен, когда есть я... Хренов Эрен... Хрен, одно слово... Рассуждая о невнимательности Эрена, Жан совершенно не замечал, что Марко эти нескончаемые стенания приятеля давно наскучили. Но он сидел и молча кивал, чтоб товарища поддержать. Разочарованного в Микасе и её очарованности бестолковым Эреном, Жана однажды крепко по голове огрело. — Ой, извини! — прижав руки ко рту, обратилась к нему низенькая девчушка по имени Пик. — Я думала, ты Райнер... — Как нас можно спутать... — пробурчал Жан, потирая ушиб. — Он шкаф такой, и выделывается ещё... А у меня-то телосложение изящное, не то, что эта безвкусная гора мышц... и ещё я очень скромный... Присмотрелся к Пикуле, и обомлел. Вот же оно! То самое! Точно, и как он раньше не замечал... Он с Пик, конечно, мало общался, но можно было заметить, что у неё, помимо милого личика, был ещё и мягкий, заботливый характер. Чего только стоили вечные улаживания конфликтов с участием её приятеля Порко, ещё одного петуха выделистого, который вечно кого-нибудь задирал!.. — О, Пик, постой тут немного! — под озадаченным взглядом девчонки Жан отбежал в сторонку, сорвал несколько цветов с клумбы, да ещё и метёлку сирени до кучи, после чего вернулся обратно, протягивая всё это новому объекту своей страсти. — Это тебе, давай встречаться! — предложил он. — Ты дурак, что ли?! — Пик буквально вырвала цветы из его рук. — Ты же вандализмом занимаешься! Да вожатый узнает, он же тебя... дурак! — и огрела по голове, поспешив к клумбе, цветы обратно приделывать. «Ничего, большие успехи начинаются с малых неудач!» — бодро решил Жан.***
Уже днём, прямо посреди уборки территории, к нему подвалил донельзя злой Порко. — Ты! А ну, ты! Ты чего к Пик пристаёшь?! — Я?.. — завис Жан. Неужто нажаловалась?.. — Сашка вас заметила, с подружками щебеталась, как «Жанчик себе новую любовь нашёл!» — яростно раздувая ноздри и не менее яростно глядя на Жана, пояснил Порко. «Ну Сашка, ну что ж такое?! — мысленно отругал подругу Жан. — Ни газы в себе не можешь удержать, ни секреты!» — А твоё какое дело?! — перешёл из обороны в атаку Жан, перехватив метлу на манер не то дубинки, не то винтовки. — Хочу — и пристаю! — Пик моя! Я к ней пристаю! — Порко сжал руки в кулаки, кажется, вот-вот готовый начать акт бития морды. — Не смеши меня! — фыркнул Жан, презрительно оглядывая соперника. — Что она может в тебе найти? Ты ведь просто выделистый петух! — Я петух?! — рассвирепел Порко. — А ты... а ты конь! — Свинья! — Козёл! — Осёл! — Ишак! — Это одно и то же! — Неважно! Баран! — Бегемот! — Жираф! — Слон! — Собака! — Жаба! — Козлосвинопсина! — Ребята, ребята! — подскочила Пик и встала между ними. — Похвально, что вы знаете столько видов животных! Но что вы вообще делаете?! — Он к тебе пристаёт! — яростно ткнул в Жана Порко. — Он запрещает мне к тебе приставать! — яростно ткнул в Порко Жан. — Я запрещаю тебе к ней приставать! — тут же напомнил Порко. — Я тебе запрещаю мне запрещать! — А со мной никто из вас поговорить не подумал?! — возмутилась Пик и упёрла руки в боки. — Меня это, вообще-то, в первую очередь касается! — Не мешай мужским разборкам, женщина! — огрызнулся Порко. — Это где же тут мужчины?! Вы, что ли? Да вы два дурня малолетних, ещё и бриться не начали! Нашлись мужчины! — Сама ты малолетняя! — огрызнулись одновременно Жан и Порко. — Кто тут козлы и свиньи, а?! — разнёсся заставивший всех содрогнуться зычный глас Леви Кенниевича. — Щас я вас, бараны, из овец обратно лошадьми сделаю!.. Щас я как следует разберусь и кто под руку подвернётся, накажу...***
Так началась смертельная вражда Жана и Порко, стоически вынесших боевые синяки в столкновении с вожатым и периодически устраивавших смертельные битвы местного значения с нанесением новых синяков друг другу. Разумеется, стычки их не оставались без внимания Леви Кенниевича, который охотно добавлял ребятам синяков в коллекцию и в наказание отряжал на дополнительные работы. Однажды гениальным решением отправил их с утра пораньше вместе, вдвоём, подкрасить забор недалеко от статуи Ленина с котом, а сам ушёл к себе чай пить. Предсказуемо, в отсутствие надзора завязалась потасовка, с обливанием краской и друг друга, и статуи Ленина, в довесок Порко принялся размахивать валявшийся около забора забытой кем-то тяпкой и поцарапал постамент. Саша, надеявшаяся незаметно проскользнуть в столовую и перехватить там чего-нибудь до завтрака, это дело увидела и бросилась в домик помощницы вожатого, поскольку самого вожатого побаивалась (да и кто его не побаивался?) Помощница ещё спала, лёжа на животе и сладко похрюкивая, да ещё и дверь не заперла. А Саша от волнения и не постучалась даже. — Петра Ямсовна, там... там вандалы надругаются над Лениным с котом!.. — Ты что, Саша... не называй Ленина скотом... — поплямкав, попросила сквозь сон Петра. — Это же наш вождь... проле... таевский... — Над Лениным и котом! Статуей! Петра Ямсовна, вставайте скорее! Там же такое творится, что ужас! Петра Ямсовна! — схватив старшую, Сашка принялась её трясти усердно, одеяло с неё сорвав. Только это заставило Петру наконец кое-как разлепить веки, часто моргая заспанными глазами. — Чего стряслось, Саша?.. Что за шум? Побудки не было ещё... иди спи... пока дают... — Петра Ямсовна, там Жан и Порко друг друга тяпкой бьют! Там всё в краске, и кровища! Кровища хлещет повсюду! Во все стороны! Все и всё в кровищи! — Ой, ну пусть побалуются чуть-чуть... — Петра вернула голову на подушку. — Безучастно слушать про чужие страдания — это поступок, недостойный гражданина СССР! — воззвала Саша. — А Ленин! Что с Лениным сделали! Надругались над ним! Там Ленин и кот! А они надругались! И над котом, и над Лениным! — ЧТО-О-О-О?!! — Петра подскочила на кровати. — Над Лениным надругались?! — Да, да, говорю же! Там кровища, кровища хлещет! И из Жана, и из Порко, и из Ленина! И из кота! — Не для того мой папа Берлин брал, чтоб тут над Лениным надругались! — донельзя возмущённая Петра наскоро впрыгнула в обувку, но только одной ногой, и выскочила из домика обеими ногами. Вскоре провинившиеся стояли перед грозной Петрой, угрюмым Леви (который среди пионеров, кстати, носил прозвище Угрюмый) и виноватой стукачкой Сашей. — Та-а-ак... — Леви угрюмо осматривал перепачканных краской пионеров. Уж чего вожатый терпеть не мог — а знали то все, — так это грязи. Или краски в неположенном месте. — Он первый начал! — ткнули друг в друга Жан и Порко. — А она настучала! — зло ткнул в Сашу Жан. — Да я же... да я же вижу, что вы здеся... это самое!.. Как же мне было не... когда вы здеся... — «Здеся»... Кто тебя так научил говорить, «здеся», а? Здесь! — призвал к правопроизношению Леви, а затем вновь обернулся к виновникам вандализма и несоблюдения чистоты. — А вы! Вы в пионерском лагере находитесь! Вы же считай комсомольцы! Пионер держит равнение на героев борьбы и труда! Галстук... галстук не позорьте! Чё вы его носите?! — Леви подошёл, зло сдёрнул с Порко испачканный краской галстук, отвесил ему подзатыльник (Порко, не галстуку). Хмуро взглянул на Жана, у которого галстук сумел остаться не запачканным, отошёл. — С меня содрали, ему оставили!.. — возмутился Порко. Полдня провинившиеся пытались отстирать краску со своей формы и смыть её с Ленина, но не добились результатов ни в том, ни в другом. Тогда Леви заставил их рыть новый огород. — Вы пока копайте, а я пойду узнаю — где, — и был таков, оставив двоих ребят с лопатами. Двоих очень злых друг на друга ребят. С лопатами. Наедине. Они уже соответствующе друг на друга уставились и не менее соответствующе перехватили лопаты... но тут объявилась Пик. — Еле утащила!.. — она принесла две тарелки, на которых было второе и по стакану компота. — С утра не ели... дурни бедные... — Пи-и-ик... — в голос умилились парни, прежде чем метнуть друг в друга ревнивые взгляды. Неожиданный обед зашёл на ура, только так всё счавкали и высербали. — О-о-ох, Пик... какая ты хорошая... — раздобрел после еды Жан. — Не хочу соглашаться с этим конемордым, но вынужден, — вставил Порко. — Хи-хи, ну что вы... — Пик неловко заправила прядь. И тут прибежала Сашка. — Саша, ну ты чего так топаешь, а? Титаны из греческих мифов так не топали, как ты! — укорили подругу ребята. — Фам... фам... — Саша наскоро жевала тайком украденную с колхозного поля и запечённую картофелину. — Уф-ф-ф... Я такое видала, что рассказать страшно!.. — Не рассказывай, — посоветовали ребята. Саша постояла, подышала шумно, почавкала остатками картофелины, ещё шумнее вздохнула. — Нет, расскажу! Не удержуся, бо меня аж распирает!.. — Распирает, что жрать меньше надо, — буркнул всё ещё обиженный на подругу Жан. — В Африке голодают, а ты жрёшь тут без остановки... — Да не в том дело! Я тут видала, видала, как Леви Кенниевич шёл с цветами, с букетом, с таким пышным, красным! Шёл, и прямо в домик Петры Ямсовной зашёл! Вот! — Ну и что? — Как что, вы неужто не понимаете?! Леви Кенниевич, с цветами, и в домик Петры Ямсовной! Мне страсть как любопытно стало, я аж забыла, что голодная, подкралась к домику, и вижу: Леви Кенниевич Петру Ямсовну трогает за такие... за ТАКИЕ места!.. Что аж сказать стыдно... — Это за какие? — Я... я таких мест даже не знаю, мне бабушка их знать запретила!.. Стыдно потому что... Меня как-то заметили... — ...или услышали... — ...а я делаю вид, что меня здеся нет, ладошкой прикрываюсь! Всё равно заметили... Сказали, чтоб никому!.. Петра Ямсовна говорит: не для того мой папа Берлин брал, чтоб за мной тут подглядывали... Никому не рассказывай, говорят... вот... — И ты тут же прибежала нам рассказывать. — Конечно! Как же такое не рассказать... — Я б с тобой в разведку не пошёл! — заключил Порко. — Так, раз Леви Кенниевич там с цветами и Петрой... то мы-то тут чего?.. — задумался Жан. — Может, того? Пойдём отсюда? Про нас забыли уж, надо полагать... Порко снова был вынужден с ним согласиться, хоть и не хотел.***
Впрочем, история вожатого и его помощницы подтолкнула соперников к более усердным размышлениям: как же девочкам-то понравиться? Букет должен быть попышнее? Или подарки какие-то надо делать правильные? Пользуясь своими связями, Жан подговорил Сашу как бы невзначай разговорить Пик и узнать, какой подарок она хотела бы получить от мальчика. После обеда встретил Сашку, набившую полный рот картофельного пюре про запас, и спросил: ну? Для разговора девушка была вынуждена с сожалением проглотить оставленное про запас пюре, после чего ответила: — Я это... постаралась запомнить... что она мне ответила... это... пересказать чтоб... Значит, она сказала так: недорог подарок, как дорого внимание... И оценивать, сколько бы я готова была подарок, это, как бы... а-а-а... С учётом того, что если я хочу делать подарок, как бы я повторяюсь, да, я бы сделала его таким, чтобы было человеку приятно. А если человек оценивает, насколько дорог подарок... э-э-э... а не моё внимание, то тогда это не че... это не человек не должен понимать, подарок расценивать... То есть, как внимание, которое, там, вот, дороже моего какого-то дружеского отношения... — Ясно всё, — буркнул Жан. — Да, я ж ей сказала, что ты меня попросил у неё узнать, вот она и передала... — Ты ей сказала, что это я попросил?! — Жан шокировано вылупился на подругу. — Ну Сашка... я б с тобой тоже в разведку не пошёл!.. — Ясно, что ничего не ясно... — объявился как из ниоткуда Порко. — Ты?! Ты чего тут забыл?! — напустился на него Жан. — Выведывал информацию... Разведку в стане врага проводил, хе-хе. — Шёл бы ты отсюда, петушок! — недобро сузил глаза Жан. — «Петушок» — это лагерь наш... И я имею право по нему свободно передвигаться... Парни уже готовы были к петушиному бою, но тут Саша воскликнула: — Ой, ребята, пора валить!.. — Куда? — обернулся к ней Жан. — Кого? — обернулся Порко. — От кого! Вожатый, вожатый идёт! Сейчас вас вдвоём увидит и вспомнит, как хотел вас за лениновредительство и галстуки грязные сослать в Сибирь! — Ой... Сорвались трое и побежали за территорию лагеря, в лесочек местный. Саша на ходу невесть откуда булочку достала и жевать принялась. — Вам не жам! — предупредила она в ответ на осуждающие взгляды парней, которые без слов напоминали о голодающей Африке. Выскочили на полянку, а там — цветочки, да красивенькие: беленькие, жёлтенькие, синенькие, фиолетовенькие... — Понятия не имею, как они называются, но сейчас нарву и Пик подарю! — решил Жан. — И тогда она моею будет... — Ты-то?! Да это я нарву, и она моей будет! — с вызовом возразил Порко. — Конни лысого у тебя будет! — фыркнул Жан. Бросились оба собирать, и хотя места, как и самих цветов, было достаточно, всё друг к другу подбирались, а потом ругались и друг друга отпихивали. — Пажни шакие гуфые... — с набитым ртом высказалась Сашка, присаживаясь под деревом и дожёвывая булочку. Когда набрали достаточно (и напрепирались), уже давно разделавшаяся с булкой Саша спросила: — Ну вы всё? Давайте уж обратно подём!.. Пять минут позора, и мы в лагере... Двинули троицей обратно в «Петушок», находившийся в ведении государственного управления летними лагерями, то бишь ГУЛ-ЛАГа. Стоило зайти на территорию, и Порко встал, как вкопанный. — Ты чего?.. — недовольно оглянулся на него Жан. — Тихо! Я чую опасность... — Это Саша опять пукнула. — Нет! Запах мыла... шампуня... и одеколона... чистоты и свежести... — ЛЕВИ! — не удержались и воскликнули все трое. — Да-да, я, — согласился вожатый, возникая перед ними так неуловимо, словно соткался из воздуха. — Ну что, товарищи пионеры, с какой целью путь держим?.. — Нет цели! — быстро ответил Жан. — Только путь! — добавил Порко. — Я так и понял... Руки-то из-за спины достаём, достаём... Нехотя достали, показали цветы. — Так-так-так, кому ж цветочки несём?.. — Э-э-э, о-о-о, а-а-а... — доходчиво разъяснили парни. — Да знаю я всё про вас, дурни... ну, и вы про меня тоже всё знаете, надо полагать, — вожатый кинул взгляд на Сашу, которая виновато потупилась. — И надо полагать, знаем мы всё друг о друге из одного и того же источника! — предположил Жан, тоже кидая взгляд на Сашу. Потупившуюся виноватее. — Надо полагать... Эх, дурни вы, ребята, как есть дурни. Разве одними цветочками девушку завоюешь?.. Вы б со стороны поглядели, как ведёте себя... Как символ нашего лагеря, ей-Ленин... — вожатый кивком указал на полотно гордого петуха, давшего название пионерскому лагерю. Ребята потупились. Тоже в каком-то смысле виновато. — О себе только думаете — да я, да мне, да моя... Хотите девушке понравиться, надо к ней быть внимательными! Смотреть, слушать, понимать, чего и она хочет, а не только вы... Будете к ней как к добыче и собственности относиться, никто из вас её расположения не получит. Не те уж времена давно... — Охи, товарищ вожатый такой разумный, что аж страшно! — Саша невесть откуда вынула картофелину запечённую и принялась жевать.***
Перемену в мальчишках Пик заметила вскорости — никаких тебе больше «конемордых Жанов» и «Попко дурак». Не сказать, чтоб сдружились, но при виде друг друга за всякие подручные средства не хватались и оскорблялками не обменивались. Ещё и, вот так чудеса, интересоваться у неё стали — чем увлекаешься, что любишь... Только и таскали цветочки, но не с клумбы, а лесные и полевые из-за ограды лагеря. Понимала Пик, конечно, с какой целью все эти знаки внимания ей оказываются, да только... Не могла ж она им рассказать, что уже не одну смену проводит время с вот той самой буйнопомешанной основательницей и главой научного кружка Ханджи Зоэ, которой, заметив её таланты, дали возможность проводить на территории лагеря наименее опасные эксперименты и выделили отряд пионеров в помощь, так и прозванный «отрядом Ханджи». Ребятам мало кто завидовал — ввиду пренебрежения их «начальницей» что чужой, что собственной безопасностью, «бойцы научного фронта» по завершению опытов совершенно разбитые морально и иногда физически топали в столовую, запивать стресс компотом. А Ханджи и Пик, тем временем, укрывались в каком-нибудь очень укромном местечке, умудряясь не попасться на глаза даже Сашке, а значит — никому, и... Конечно, увлечённая Ханджи порою пускалась в рассказы о совершенно непонятных для Пик вещах, иногда сетуя на невозможность проводить генетические эксперименты на мухах дроздро... дрофезил... на мухах, или хотя бы на пионерах, но было и кое-что другое — кое-что, перебивавшее все возможные недостатки будущего светила и, возможно, подрыва, ой, прорыва, советской науки... Ханджи понимала её, как никто. Присматривавшая дома за младшими братишками и сестрёнками, Пик с малых лет познала бремя ответственности, что помогало ей быть мостиком и между конфликтующими пионерами, порою — почти неофициальной воспитательницей их. Чуткость и внимательность Пик восхищали окружающих, но немногие осознавали, какой ценой это даётся девушке — она ведь была в постоянном напряжении, истощая собственные силы, отчего и выглядела часто вялой, становясь объектом подшучиваний. Ведь Пик, хоть и всегда готова была выслушать, наставить, направить, никогда не бралась обсуждать собственные проблемы и переживания, всё отдавая другим и не принимая чужой помощи, поскольку ещё родителями приучилась быть самой сильной, самой ответственной. Ханджи же воспитывалась в семье видных учёных, причём в третьем поколении, внёсших в науку не такой уж маленький вклад, отмеченных государственными наградами, а в некоторых случаях — даже международными премиями. Разумеется, родители, дедушки и бабушки ждали от неё соответствующих результатов — как минимум, Ханджи не должна была ударить в грязь лицом, как максимум — ей предстояло превзойти старших членов семьи, раздвинуть границы, стать более великим учёным, чем кто-либо из её родни. Сослужить не меньшую, а лучше большую, службу Родине. И Ханджи старалась. Старалась, как сумасшедшая, очень боясь подвести тех, кто возлагал на неё большие надежды... Эта ответственность, эта боязнь кого-то подвести и сблизили двух девушек, которые только в обществе друг друга, наедине, способны были постепенно расслабиться и раскрепоститься... даже слишком раскрепоститься. Раскрепоститься так, как вряд ли кто-либо из их знакомых понял бы и оценил...***
— И что мы сейчас-то не так делаем?.. Жан и Порко сидели в пустой вечерней столовой в последний день смены, попивая компот. — Нет, ну ведь это... всё, как Леви Кенниевич завещал... оно ж... она ж давно должна была нашей этой самой, чуткостью и того, внимательностью, покориться! — От тож! Чокнулись, отпили. — Чего этим девчонкам надо... — Да кто ж их разумеет... Посидели ещё, помолчали, погоняли мысли невесёлые. Сперва парни договорились о честной конкуренции, в которой победа будет одержана лучшим в проявлении знаков внимания и всех тех чутких вещей, о которых наставил вожатый. И это почти свело их изначальную вражду на нет. А теперь вот... чистое смятение. Вроде и не конкуренты уже, но и победителя нет. — А может, ну их, этих девчонок, а? — спросил вдруг Жан. — Что? Это как? — удивился Порко. — Ну а что, мы сами по себе разве не замечательные? Замечательные! Сильные, заботливые, внимательные, скромные, главное! На что нам это... всё гоняться за чьим-то вниманием, когда можно самим по себе замечательными быть! У девок вообще не пойми что в голове творится... и прямо о том, чего им надо-то, никогда не скажут... Их разве ж умом поймёшь!.. — Не то, что мы друг друга! — заметил Порко. — Уж мы-то друг друга хорошо понимаем! —Ага! С самого начала! — Давай, родной! — Давай! Выпили они на брудершафт, зацеловались, и... и что было дальше, в частности, проходила ль где-то мимо Сашка, для которой столовая всегда была объектом пристального внимания и настойчивых посягательств, да сослали ль в итоге кого-то в Сибирь... это мы когда-нибудь узнаем. Или нет.Расстрелять!
И. В. Сталин
Всех до единого!
Э. Г. Йегер
Примечания:
С днём пионерии, кстати.
