Крыша || Кира Медведева

Ночь была такая, в которую обычно творят глупости. Влажная, звонкая, чёрная, как чернильница без дна. Воздух пах городским электричеством — тем особым запахом, что появляется, когда фонари мерцают, провода натянуты, и кажется, что вот-вот искра выскочит — из стен, из глаз, из сердца. Кира сидела в баре. Но не работала. Просто была. Пила. Не как раньше — громко, нагло, «всем нахуй весело». Нет. Сейчас — тихо. Как будто алкоголь был лекарством, а она — умирающей. Шот за шотом, без закуски. В наушниках — старая песня, от которой щемило. Всё внутри — горело, но вяло. Как тлеющий уголёк, который никак не хочет догореть. Телефон на столе. Экран гаснет каждые три секунды, и она снова его включает. Читает чат с Асей, где пусто. Само молчание — как кислотой по губам. Она пишет: «Ты всё ещё держишь оборону?» Стирает. «Хочешь — я просто сяду рядом. Не буду трогать. Не буду лезть. Просто… посижу» Стирает. «Я скучаю. Так, что болит между рёбер» Стирает. Кладёт телефон в карман. Поднимается. Шатаеться. Но не падает. Она идёт. Подъезд пахнет мокрой тряпкой. Кто-то курил в тамбуре, и дым стоит тягучей поволокой. Кира поднимается медленно. Нога за ногой. Каждая ступенька будто спрашивает: «Ты уверена?» Она не уверена. Как всегда. Вообще ни в чём. Но идёт. Стук в дверь — лёгкий. Почти жалкий. Пауза. Дверь открывается. Ася. В тишине. В простом свитшоте. Волосы распущены, глаза — как море. Кира стоит, как под дождём. С бутылкой в руке, с дыханием тяжёлым, с глазами мокрыми — не от слёз, а от всего. Просто всего. — Мне некуда идти, — выдыхает. — А ты — как чертовски тупой север, который тянет, но не пускает. Ася молчит. — Я пыталась молчать, быть вежливой, быть мягкой. Но, блядь, это как ходить по битому стеклу босиком, зная, что ты всё равно наступишь. Всё равно порежешься. — Я не просила тебя меняться, — говорит Ася тихо. — Но ты и не остановила, — Кира срывается. — Ты просто смотришь. Как будто я — эксперимент. Проверка. Чёртова собака Павлова, у которой текут слюни, когда звонит звонок. Ася прищуривается. — У тебя есть выбор. Не звонить. Не приходить. — НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ! — взрывается Кира. Голос летит по лестнице, отскакивает от стен, падает на бетон. — Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЕЩЁ ДО ТЕБЯ ДОСТУЧАТЬСЯ! — кричит она. — Я пыталась криками — не сработало. Пыталась молчать — ты молчишь сильнее. Пыталась заботиться — ты смотришь, будто я нарисованная. Я... я не умею быть половиной! Я умею только целиком, понимаешь?! Я либо вся — либо никак! Она дышит. Рвано. Грудь ходит вверх-вниз. Голос сорван. Губы трясутся. В глазах — паника, почти детская. И в этот момент — тишина. Ася делает шаг. Один. И обнимает. Без слов. Без «тихо». Без «всё нормально». Просто — руки. Тёплые. Обычные. Настоящие. Кира замирает. Руки её остаются внизу. Сначала. Потом — медленно, будто боясь всё разрушить, обнимает в ответ. Сжимает. Плотно. Будто хочет вжиться в неё. Убежать — не «от», а «внутрь». В тепло. В спасение. В смысл. — Спасибо, что пришла, — шепчет Ася. И Кира, впервые за долгое время, ничего не говорит. Просто стоит. Просто держит. И впервые за долгое время — её держат тоже.