Крыша || Кира Медведева

Утро пришло не сразу, а как будто кралось. Не со светом, не с шумом улицы, а с едва заметным изменением воздуха — тот стал другим: уже не ночным, но ещё не дневным. Пахло теплом от тел, сном, потом, чем-то кожаным, почти животным. Под простынёй было влажно. Между ног — тягучая боль, не болезненная, а такая, от которой расползается лень. Никакой тревоги. Только состояние после. Кира открыла глаза не сразу. Сначала она просто чувствовала: тело, чужую кожу рядом, волосы, запутавшиеся в простынях, тепло, слипшееся дыхание. Потом — реальность. И в ней: Ася. Она лежала на животе, плечо обнажено, рука под щекой, волосы во все стороны. Нога нависла на Кирином бедре. Движение медленное — она спала по-настоящему. Уверенно. Без защиты. Без тени страха. Кира смотрела. И в первый раз не боялась. Она медленно, почти извиняясь, провела пальцами по спине Аси. Той самой, которую когда-то хотела укусить, расцарапать, сжать до синяков — а сейчас хотела только удержать. Она подтянулась ближе, убрала волосы с её шеи, положила губы на ключицу — не в поцелуе, а просто... быть рядом. Прислониться. Как к источнику тепла. И в голове крутилась только одна мысль: ебать, как же ты мне важна. — Ты пялишься, — хрипло сказала Ася, не открывая глаз. Голос — утренний, сонный, чуть сиплый. Кира усмехнулась. — Ага. Впитываю. — Что? — Всё. Пауза. — Потому что я до сих пор не верю, что это вообще происходит. Ася открыла один глаз. Смотрела в упор. Лениво. — А я вот верю. Даже слишком. У меня ноги не сгибаются, если ты не заметила. — Заметила. Горжусь собой. — Иди к чёрту. — Я уже у тебя. Дальше некуда. Ася потянулась. Простыня съехала. Грудь открыта. Кира посмотрела — без пошлости, но жадно. Ася заметила. Улыбнулась. Не вычурно. Просто позволила посмотреть. — Ты всегда такая? — спросила она. — Какая? — Когда... не хочешь убежать после? Кира замерла. Потом: — Я никуда не собираюсь. — Это ты сейчас так говоришь. — А я всегда говорю не так? — Всегда говорила грубо. А сейчас ты... — Что? — Мягкая. — Ну, бывает. Подцепила, наверное, в баре. Или от тебя заразилась. — Противная. — Ага. Пауза. — Ася. — Что? Кира села, подтянула колени к груди. Говорила не в лоб. Говорила в воздух, но знала, что та услышит. — Мне никто никогда не был так нужен. И я не знаю, как с этим быть. Пауза. — Но я знаю точно: ты мне не просто нравишься. Ты мне... блядь, небезразлична. Как бы тупо это ни звучало. Молчание. Слишком долгое. Кира напряглась. Уже пожалела. Уже хотела сказать: «забей, шутка». Но Ася поднялась на локтях. Подползла ближе. И молча положила голову ей на плечо. Без слов. Без комментариев. Без «я тоже». Но Кира почувствовала: это и был её ответ. Они пили кофе на кухне. В футболках. Волосы — мокрые от душа. На столе — сигареты, хлеб, соль, нож, банка с медом. — Я тебя такой не видела, — сказала Ася, смотря, как Кира нарезает хлеб. — Какой? — Спокойной. — Мне само непривычно. — Страшно? Кира пожала плечами. — Да. Потому что раньше я всё понимала через боль. А тут... будто тишина. И в ней не пусто. Ася встала. Подошла. Обняла сзади. Просто так. Без плана. Голова на спине, ладони на животе. — Я, наверное, тоже изменилась, — тихо сказала она. — Раньше я бы убежала. После вчерашнего. Пауза. — А сейчас — хочу остаться. Кира не повернулась. Просто накрыла её руки своими. — Тогда оставайся. И правила — все — к чёрту. К вечеру они уже не могли держаться. Касания стали чаще. Взгляды — дольше. Руки — увереннее. Кира прижимала Асю к стене в прихожей. Целовала грубо, горячо, как будто хотела прожечь ей рот. Ася отвечала, хватала за бёдра, выгибалась. На кровати — уже не было медленности. Были царапины. Сжатые бёдра. Кира, склонившаяся над ней, прижимающая руками, вхождения пальцами — сильные, уверенные, без паузы. Ася стонала громче. Целовала. Сжимала простыню. После — обессиленные. Потные. Улыбающиеся. Ася дышала, как после бега. Лежала на груди Киры. — Всё. Официально. Ты — опасна. — Всего лишь честна. — Честность не должна быть такой... Она замолчала. — Такой сильной. Кира поцеловала в макушку. — Я просто не умею иначе. И больше не надо было уметь иначе. Они заснули, обнявшись. А правила — те самые, по которым они жили раньше — отмерли. Без взрывов. Без громких слов. Без клятв. Просто потому что они больше не нужны.