Крыша || Кира Медведева

Дорога была ровной. Не по асфальту — по ощущениям. Город остался позади. И с ним — запах сырого подъезда, шумы баров, кривые стены, лица, которые знали тебя слишком хорошо или не знали вообще. Было ощущение, что они сбежали. Не от чего-то конкретного — а вместе, от всего. Домик стоял на берегу реки, как будто его случайно поставили и забыли. Старый, деревянный, с облупленным крыльцом, занавесками с ананасами и холодильником, в который лучше не заглядывать без перчаток. Но внутри было тепло. И тишина. Настоящая. Та, которая не пугает, а дышит с тобой в унисон. Кира первым делом развела огонь в камине. Ася сразу полезла в шкафы, нашла старый плед, протёрла пыль с подоконника и поставила туда чай. — Ты как будто родилась в фильме про уют, — сказала Кира, усевшись на корточки у огня. — А ты как будто родилась в фильме, где героиня страдает, но не признаёт, что любит. — Да я и в жизни такая. Пауза. — Хотя, видимо, уже нет. Ася присела рядом. Пальцы у неё были чуть остывшими. Кира взяла их в ладони, погрела. И почувствовала: всё правильно. День тянулся мягко. Они гуляли по лесу, смеялись над корягами, кричали в пустоту, соревновались, у кого громче эхо. Кира носила рюкзак, как солдат. Ася снимала на фотоаппарат трещины в коре и следы от лисьих лап. Они не говорили «я люблю тебя» — но это было в каждом шаге. На ужин был суп из пакетиков и бутерброды. На десерт — чай из термоса, который пах облепихой и детством. Когда стемнело, они залезли под один плед, включили фонарик, поставили его в банку — получилась тусклая лампа, тёплая, почти интимная. — Ну и каково это — жить без телефона в руке? — спросила Кира, подбросив щепку в камин. — Невероятно скучно. Но ты, вроде как, компенсируешь. — О, я умею. Могу быть телефоном, телевизором и ебаным тревожным сном в одном лице. Ася засмеялась, ткнула носом в её плечо. — А если серьёзно — когда в последний раз ты просто вот… отдыхала? — До тебя? Никогда. Пауза. — А ты? — Я всё время отдыхаю от самой себя. И всё равно не помогает. — Круто сказано. Кира замолчала. Потом: — Я раньше думала, что если ты в тишине — то всё, пиздец, ты один. Пауза. — А сейчас сижу — и понимаю: мне хорошо, что никто не говорит. — Потому что мы рядом, — тихо. Кира повернулась к ней. — А ты знаешь, что у тебя ебанутый дар? — Это какой? — Говорить фразы, от которых у меня внутри будто всё становится на место. Ася пожала плечами. — Я просто говорю правду. — А знаешь, чем ты отличаешься от всех? — Ну-ка? — Тем, что ты не пытаешься выебнуться. Ты просто живёшь. А это, блядь, редкость. Они замолчали. Потом Кира сказала: — Расскажи мне, кем бы ты хотела быть, если бы не боялась. Ася усмехнулась. — Бездомной художницей. Сняла бы комнату в старом доме с треснувшим потолком. Рисовала бы углём на стенах. Писала бы письма мёртвым. Пауза. — И ты бы ко мне приходила. Ночью. С сигаретами и курткой, которая пахнет городом. — Звучит охуенно. Кира наклонилась, коснулась носом её щеки. — А ты знаешь, кем бы я хотела быть? — Кем? — Собакой. Ася захихикала: — Почему? — Потому что собак никто не спрашивает, почему они любят. Они просто ложатся рядом. И всё. Они оба засмеялись. Долго. С хрипами. С выдохами. Потом снова тишина. Свет от камина, потрескивание. Кира лежала, головой у Аси на животе. Слушала, как та дышит. — Мне кажется, — прошептала Ася, — если мы выживем в этом домике, без интернета, без городского шума и привычного говна — то всё будет. Пауза. — Тогда можно будет и говорить «я люблю». Кира прикрыла глаза. — А я и не тороплю. У нас, наконец, есть время. И это был их побег. Не от мира. От шума внутри. От голосов в голове, от старых привычек, от того, что всегда рушилось. И вдруг — ничего не рушилось. Только строилось. Медленно. В пледе. В чаях. В смехе. В том, как она держала её за футболку даже во сне — будто боялась, что утро всё сотрёт.