Доброволец

Лалиса Манобан родилась не в Германии. Её фамилия — не отсюда. Родом она была с далеких окраин империи, из южных земель, где жара плавила крыши, а сны пахли морем и жасмином. Она была — никем — мигранткой, прислугой, бессловесной тенью на улицах Кёльна. Когда началась война, она записалась добровольцем. Не из убеждений. Из необходимости. Работа изчезла. Карточки на еду выдавали не всем. В лагере для перемещённых лиц была очередь за смертью длинее, чем за хлебом. Форма Вермахта стала для неё бронёй. Её впервые начали называть по имени. С нею заговорили. Научили стрелять. Обращались — как с равной. Она не понимала идеологии. Просто шла за приказом. На фронте под — Сталинградом — она быстро поняла: думать нельзя. Приказ — выстрел. Не выстрелишь — не выживешь. Она стреляла. На автомате. Без ненависти. Без сомнений. Слово «враг» потеряло смысл. Холод убивал раньше пули. Ранение вывело из строя. Осколок в бедро, операция, госпиталь. Месяцы реабилитации. Потом — приговор. Не фронт. Лагерь. Март 1944 года. Её доставили в лагерь близ Австрии. Название стерлось из памяти — как и всё, что пришло после. Она ожидала крови. Крика. Войны. Но здесь была только тишина. Умело замаскированна под порядок. Ей выдали серый халат. Дали бумаги. Поставили за стол. В её обязанности входило оформлять прибытие эшелонов, сортировать списки, оформлять «переводы». Всё казалось административным. Нейтральным. Но за каждым именем был человек. За каждой цифрой — конец. Она не сразу поняла. Не сразу захотела понять. — Вы здесь не убиваете — сказал офицер. — Вы просто наводите порядок. Бумаги важнее пули. Без вас не будет порядка. А без порядка — будет хаос. Она молчала. Подписывала. Иногда ей давали пистолет. Инструкции. — Смотри. Если будут бежать — стреляй. Если закричат — бей. Она смотрела. И не стреляла. Просто стояла. Перелом наступил не резко. Не героически. Не из-за одного лица, одного ребенка, одного старика. Нет. Просто в какой-то день она открыла очередной список — и её рука отказалась писать. Просто — не написала. Просто — не смогла. Она ушла в казарму, села. Смотрела в зеркало. Вижу — форму. Вижу — лицо. Не узнаю ни того, ни другого. «Я живу в обмен на чужую смерть» — подумала она. Никто не кричал на неё. Просто выдали пистолет. — Вернёшься на вышку. Но она не вернулась. В ту ночь она ушла. С мешком полным документов и бинтов. С пистолетом, спрятаным под курткой— тяжёлым, тёплым от тела. Без формы. В гражданской одежде, которую нашла в старом сарае у мёртвой женщины. Снег шел беззвучно. Он укрывал её следы, как когда-то — тела. Она пряталась третий день в подвале старой мельницы. Запах гнили и зоны въелся в кожу. Она не спала, не ела. Только смотрела на пистолет, который так и не использовала, и на список имён, смятый в кармане. Когда они нашли её — всё было быстро. Крик. Удар. Тьма. Очнулась в хлеву. Трое мужчин и девушка. Ватник, ремень с патронами, длинные волосы. Лицо азиатское, как у неё — только глаза жгли. — Кто ты? — спросила девушка. — Лалиса Манобан. Вермахт. Оберфильдфебель. Один из мужчин плюнул: — На кой нам эта фашистка?! — Пусть говорит — бросила девушка — сама решу. — Ты охраняла лагерь? — спросила она снова, не моргая. — Не охраняла. Была внутри. Списки. Бумаги. — Убивала? — Нет. Но подписывала. Значит — да. Она кивнула. Мужчины замерли. — Почему ушла? — Потому что если бы осталась — умерла бы без пуль. Внутри. — Слова красивые — бросил один из мужчин — А руки, может, в крови. Женщина молча подняла ладонь. Жест — и они отступили. Она подошла ближе. Села на корточки напротив Лалисы. — Дженни — представилась коротко. Лалиса кивнула. — Ты ведь знала, куда попала, когда пошла туда? — Не сразу. А когда поняла — уже не знала, кто я. Только форму помнила. И тишину. — Ты всё ещё в ней. В тишине. — Дженни наклонилась ближе. — Хочешь выбраться? — А можно? — Не знаю. Я сама в ней. Только кричу в ней чуть громче. Они замолчали. Ветер с улицы качал занавеску. Было холодно — было глухо. — Ты не врёшь — сказала Дженни. — Я это чувствую. — Я больше не умею врать. Ни себе, ни другим. — Значит оставайся. Но тебе придётся работать. — Я согласна. — И жить. Это сложнее. Лалиса не ответила. Просто посмотрела на неё — как на свет, который боиться потрогать. — Смотри, — тихо сказала Дженни. — Если ты соврёшь — я узнаю. И мне не придётся тебя убивать. Ты сделаешь это сама. — Уже почти. Они долго сидели молча. А потом Дженни сказала, не глядя: — Завтра пойдёшь с нами. Посмотрим, как ты держишь лопату, а не карабин. Лалиса кивнула. А когда та ушла — впервые за долгое время захотела дожить до утра. Лалиса остаётся сидеть на сене. Боль в ноге тупая, отстранённая, как эхо. Она слышит, как за дверью утихают голоса. Кто-то ругается, кто-то смеётся. Через минуту дверь отворяется. Входит Дженни. Без ружья, но с тряпкой, тяжёлой походкой. В руках — котелок и тряпка. Она кидает котелок ближе к Лалисе и присаживается на корточки рядом, чуть поодаль. — Эта похлёбка. Тёплая. Не отравленая. Хотя могла бы. Повод у меня есть. Лалиса молча берёт котелок. Руки дрожат, но она старается не показать. — Спасибо — говорит она наконец. — Слова. Слова — не броня, — отзывается Дженни, наблюдая за тем, как та ест. — Сколько ты не спала? — Почти неделю. — Почему? — Потому что каждый раз, как закрываю глаза, вижу то, от чего ушла. Людей. Детей. Пыль. Крики. Не те, что снаружи. Те, что внутри. Дженни слегка прищуривается. Не перебивая. Позволяет говорить. — Ты правда думаешь, что здесь тебе простят? — спрашивает она после паузы. — Что мы сядем у костра, обнимемся и скажем «Добро пожаловать»? — Нет. Я даже не знаю, зачем здесь. Просто шла. Пока не свалилась. — Мы могли тебя не подбирать. — Могли. Но ты остановила их. Дженни встает. Начинает ходить по сеновалу, как зверь, загнанный в клетку. То ли думает, то ли пытается не ударить кулаком в стену. — Знаешь, я потеряла семью. Всех. Маленький хутор, шесть домов. Пришли, сожгли. Плакать я не умею, но однажды выблевала кровью. Просто от того, что некуда было девать боль. У тебя есть такое чувство? Лалиса смотрит в сторону. Потом, с усилием: — Да. Только я выблевала не кровь. Приказы. Они обе замолкают. Тишина в сеновале звенит, как в храме. Дженни подходит ближе. Присаживается рядом. Берёт флягу, протягивает. — Пей. Потом покажешь ногу. Я умею бинтовать. Лучше тебя точно. Лалиса отпивает, медленно, с благодарностью. Дженни отодвигает ткань на штанине, внимательно осматривает рану. Говорит уже тише. — Это раванре. Шрапнель или дерево? — Осколок. Когда убежала. — Ты вытащила его? — Нет. Боялась. Тупо да? — Не тупо. Один на один со страхом — любой боится. Даже я. Она вытаскивает нож, аккуратно вспарывает штанину шире. Движения точные, но бережные. Лалиса не отводит взгляда. Дженни чувствует его. — Ты странная — говорит Дженни. — Почему? — Потому что ты не оправдываешься. Не унижаешься. Но и не вызываешь. Это пугает. Не знаю, что с тобой делать. — Можешь убить. — Не хочу. Не сейчас. Может, завтра. Посмотрим. Они обе улыбаются. Впервые — не враждебно, не вымученно. Просто — как две выжившие. — Знаешь — говорит Дженни накладывая повязку — иногда мне кажется, что я ненавижу всех. Всех до одного. Даже себя. — Я себя давно ненавижу. — Ну, значит, уже есть что-то общее. Они смеются. Глухо. Но в этом смехе — жизнь. Или её обломки. Дженни встаёт. Протягивает руку. — Пойдешь со мной. Спать здесь нельзя. Холодно. Лалиса берёт её руку. Встает с усилием. — Спасибо — говорит она. Дженни не отпускает руку сразу. Смотрит в глаза. Долго. — Не привыкни. Я не добрая. Просто... интересно, что из тебя получится. — Мне тоже. Они выходят в темноту. За порогом — лес. Дождь. Свежий воздух. А между ними — хрупкое «что-то», чего не было у Лалисы много месяцев. Не доверие, нет. Но начало.