пора возвращаться к себе

истравленная неудачами душа теряется в недрах родины-мачехи, мечется в стальной грудной клетке непокорной птицей с позолоченными крыльями, но никак не может найти заветный покой. что-то не так, чего-то все равно не хватает. где-то под потолком жужжит ненавистная муха, за последние дни ставшая лучшей подружкой и верной слушательницей всех навязчивых мыслей. ну и как она еще не сдохла от отвратной компании наркомана-неудачника? слишком живучая божья тварь, не иначе. но даже она зачем-то нужна в гниющем от человеческой жестокости мире. а нуждается ли вселенная в том, кто намного хуже этой самой никчемной мухи? вряд ли. перечитанное чертову дюжину раз, исписанное собственными заметками о вечности и измазанное кристаллизованным наркотическим счастьем (какой идиот додумался снюхивать дорожку прямо с классической литературы?) «преступление и наказание» федора достоевского любезно подпирает распахнутое окно. если закрыть единственный источник спасительного кислорода, то комната станет жалким подобием пыточной, где во времена одного безжалостного австрийца бессмысленно убивали евреев. когда-то костлявая подружка-смерть была повсюду, сладостно дышала в затылок, а все хотели жить. теперь же настало такое время, когда оглупевшие от бесконечного изобилия люди сами ищут свою кончину в азарте, тяжелых веществах и боли, но сама смерть уже давно в отпуске. годы мировых войн давным-давно кончились, настала эпоха компьютеризации и постиндустриального общества, где каждый может быть тем, кем желает быть, и люди все еще не захотели похоронить величайшую ненависть в веке, где коммунисты искренне пытались ограничить неограниченные человеческие потребности. вот же чертовщина. а у субина сейчас задымится голова. о чем он вообще думает? какие еще евреи, мировые войны и коммунисты, черт возьми? конечно же, их объединяет лишь то, что все они остались в далеком прошлом, а он все еще жив. почему-то до дурости глупый парень все еще дышит, все еще нуждается в пище и отдыхе, все еще не живет счастливо. наверное, ему пора начать думать о настоящем, а не воображать из себя псевдо-умника, кокетливо поправляющего очки рядом с каждым, кто способен оплатить ему парочку виски с колой в обмен на красивое личико. но становиться потенциально идеальной ячейкой в их тупорылом обществе намного сложнее, чем быть блядью обыкновенного типа. в соседней комнате парализованная инсультом бабушка болезненно стонет от одиночества, размеренно стучит по картонной стене, призывая единственного близкого человека, оставшегося у нее, прийти и о чем-то ей рассказать — сама же она почти не способна вести осмысленный диалог. все понимает, ни черта не может выразить вслух. невыносимо видеть ее в таком состоянии: она даже просила убить ее, когда еще могла строить полноценные предложения о влиянии капитализма на людское сознание, но это все давно в прошлом. когда умрет она, чхве пойдет следом за ней, поэтому все в порядке. им обоим осталось немного. перед тем, как они покинут свои физические оболочки, он с радостью рассказал бы той, кто заменила ему мать, подругу и школьного учителя, о том, насколько сильна сейчас пропаганда сша на сотрудничающие с ней страны, порассуждал об опасностях информационной войны, прочел вслух отрывки из «евгения онегина» заботливо оставленные александром сергеевичем всему миру когда-то, но конкретно на этот вечер у него совершенно другие планы. хочется нажраться и тотально забыться. завтрашние проблемы пусть останутся проблемами завтрашнего субина — все равно он нихуя с ними не разберется. желая отмыться от ужасов прокрастинации и тотального разложения тела, он принимает ледяной душ — это не помогает, в чувства все равно прийти не удается. исхудавшее тело с искусно выпирающими косточками молочного кальция мелко дрожит то ли от наступившего внезапно холода, то ли от голода, то ли от грядущей ломки. как-то само собой пишется сообщение: «захвати на меня пару колес сегодня», а потом чхве встает напротив огромного зеркала явно из прошлого века и долго рассматривает свое задушевное уродство напротив. жалкого по своей природе человека, променявшего истинную жизнь на это страдание, хочется убить. благо, тот уже давно разложился под действием препаратов. чхве криво усмехается и под навязчивый стук, все еще доносившийся из соседней комнаты, от души подводит веки черными тенями, рисует себе аккуратные стрелки, будто искренне верит в то, что не размажет их, когда будет растирать глаза, рассматривая яркие пятна перед глазами в обоссанном туалете, и безжалостно размазывает под нижним веком блестки. очки все просто пиздец как портят, но парень просто-напросто знает, что мелкая дрожь во всем теле не позволит ему быстро надеть линзы. ну и пошла эта мода к черту. штаны из эко-кожи заботливо обтягивают сочные ягодицы, почти что прозрачная рубашка застегнута на пару пуговиц — так, чисто для приличия. субину просто необходимо кого-то сегодня подцепить, провести с кем-то горячую ночь, пока пестрые колеса будут долбить в голову, а потом разложиться от отходняков в собственной кровати. план надежный — надежный, как и часы, сделанные швейцаром. слава богу, что терять ему все равно уже нечего. — бабуль, я пойду прогуляюсь. вернусь поздно, — он уделяет жалкие десять минут своего времени на то, чтобы в таком блядском виде накормить любимую до ужасающей искренности женщину чертовски пресной кашей, напоить ни разу не сладким чаем, поцеловать ее будто бы на прощание в лоб и сбежать. ему чертовски стыдно быть таким перед ней. как же все-таки хорошо, что в ночных клубах нет ни единого человека, которого заинтересовала бы его дикая, мерзкая и одинокая история жизни. всем плевать на то, почему у тебя такой грустный и голодный взгляд. место это было создано, чтобы отбросы веселились до самой смерти. и чхве отлично в эту компанию вписывается. он любезно просит давным-давно знакомого бармена сделать ему самый дешевый коктейль из меню, рассматривая взглядом толпу. — слушай, ты не видел нашего местного барыгу? хочу уединиться с ним, — он привычно делает вид, что нет у него никакой зависимости, что это всего лишь развлечение, хотя получается наверняка просто отвратно. знатоки этот потерянный взгляд ни с чем не спутают. тошно до одури. и субин, блять, клянется своей любовью к классической литературе, что если парень, за последние пять минут приблизившийся к нему чересчур близко, не перестанет вести себя как блядский альфонс и просто не оплатит ему один несчастный бокал виски, то он бесстыдно блеванет ему на лицо и даже не извинится. приходится кокетничать с ним на глазах у бармена, от души смеющегося над этим дешевым представлением. а чхве искренне стелется перед каким-то идиотом, рассказывающим ему о своих тачках, дорогущих часах и портфеле акций, срать на которые хотелось с высокой колокольни. если акции обычные, а не привилегированные, то какой смысл вообще человека слушать? долбоеба видно издалека. а чхве енджун — призрак. неуловимая сволочь, чей силуэт проскальзывает в толпе. и бездумно субин тянется следом за ним, забивая на очередного неудачника, захотевшего получить от него исключительно глубокий горловой в засранном туалете клуба. безумная толпа с радостными визгами принимает к себе очередного отброса общество, ласкает в обещанном внимании, дарует фальшивую славу, но это все еще не наркотики. его заветная доза уже почти у него в руках — еще чуть-чуть, и он обязательно поймает свою удачу за ее рыбий хвостик. — твою мать, ты такой долгий, — чхве хватает его за плечо и резко тянет на себя, чтобы шептать на ухо ебаный бред. если они увеличат расстояние даже на жалкий миллиметр, то их быстро раскидает по разным частям клуба. этот барыга местная звезда. но сегодня он нужен исключительно субину. — наличка в трусах. сам достанешь или тебе помочь? — у него губы в заигрывающей манере растягиваются, превращаясь в жалкое подобие улыбки, а привычка кокетливо поправлять очки в самых тупых ситуациях напоминает о том, что он все еще не под дозой и, следовательно, все еще способен думать о противостоянии коммунизма капитализму. это пиздец как плохо. если бы он не знал, кто такой енджун, то с радостью взял бы у него в рот по собственному желанию, — это редкое явление. отталкивает лишь дурная слава о парне, у которого вместо мозга смятые купюры с искусным изображением джорджа вашингтона. впрочем, у самого субина в смятой черепной коробке есть только возведенные в абсолют теории заговора, схема устройства ада по данте и, пожалуй, известный монолог чацкого. — стафф у меня в сперме. дашь спустить тебе в рот? — парирует чхве ёнджун, от улыбки которого желейная кровь стынет в венах. а он ведь не шутит. у него в генетическом коде заложено только умение грязно флиртовать, делать деньги почти что из воздуха и быть никем — субину это нравится. его не возбуждает мысль трахаться с парнем, который не в силах процитировать ему ницше или хотя бы камю, но змей искуситель (по совместительству и маленький бог этого грязного клуба) забирает у него из заднего кармана несчастные деньги, а потом грязно целует: гордому и самому ахуенному ёнджуну априори не нужно жалкое разрешение, чтобы вгрызться в обкусанные губы парня, готового вылизать ему обувь за несчастную дозу. вместе со слюной и остатками алой помады (спасибо какой-то девушке, которая засосала его минут пять назад у входа в пристанище оголтелых и отчаянных до безумия) он делится химическим разрушением всем известной таблицы менделеева, запускает судьбоносный процесс разложения нейронных связей в кирпичной голове, делает их обоих на шаг ближе к объятьям костлявой подружки-смерти, которая идет бок о бок с тем, кто торгует дурью, и с тем, кто эту самую дурь за милую душу жрет чаще, чем говорит единственному близкому человеку до боли избитое, но такое нужное: «люблю». ёнджун — милый ублюдок и самый желанный ребенок разрушения, ставший по-изысканному желанным проводником в загробный мир для многих. жалеет ли он об этом? ни капли. все мы однажды сгнием в братской могиле. субин — предавший бога-прародителя иуда — даже не мечется золотой рыбкой на песчаном береге в попытках спасти свою несчастную душу. ему нравится до безбожия грязная мысль о том, что прямо сейчас именно смерть целует его пухлые губы. в пубертатном желании обрести вечный (пятиминутный на деле) покой он с радостью загоняет себя в ловушку костлявой мачехи-зависимости, которая время от времени сжимает свои дряблые руки на его шее и мешает искать спасение на форумах наркозависимых, в лютеранской церкви, стоявшей десятилетиями недалеко от его родного дома, или на редких сеансах в группках для тех, кто уже потерял себя в этой пучине отчаяния. важно отметить вот что: он на самом деле не хочет спастись. ему просто не хочется быть одиноким во всем этом пиздеце. похуй на последствия, ведь с ними придется столкнуться лишь завтра, и похуй на то, чем закончится это внезапное желание реально отсосать парню, у которого за душой нет ничего совершенного. кто он такой, чтобы не разрушать себя, поддаваясь так легко чьему-то вниманию? правильно, никто. у чхве субина, вечного умника и храброго когда-то отличника, от липкого возбуждения позорно дрожат коленки, но он первым заталкивает своего барыгу в самую дальнюю кабинку мужского туалета и с фееричным умением расстегивает его ремень. это второй по степени значимости навык, который, видимо, пригодится ему в скором времени, — бабушкину пенсию по инвалидности нельзя просто взять и спустить на дешевую наркоту, а работать на обычной работе как-то не очень хочется. впрочем, сейчас речь совсем не о деньгах. позабыв о своей по-детски визгливой брезгливости он коленями упирается в мочу, чью-то высохшую сперму и вековую грязь кафеля. в глазах начинает плыть — таблетка на языке расплавилась полностью. они почти что не разговаривают — ёнджун только торопит своими по-наркотическому едкими фразочками и нетерпеливо гладит по пустой голове, а отчаянный субин, кажется, в дурмане собственной зависимости прикинув все «за» и «против», с собачьей покорностью горячим языком ведет по набухшей головке уже вставшего члена и обильно смачивает ее слюной, которую так сильно хотелось сглотнуть секундами ранее. он, кстати, ненавидит брать за щеку. каждый его одноразовый парень всегда слышал по-блядски безоговорочный отказ, а ебучему чхве ёнджуну даже просить не пришлось. какая же это, блять, несправедливая мерзость. извечно гордый и всегда лишь грязно флиртующий субин с собачьим удовольствием брал в рот искусно: не все порнозвезды так умеют. и это не выглядело просто-напросто грязно, это было чем-то картинным. он с каждым новым толчком заглатывал глубже, ласкал набухшую головку юрким языком, уверенно помогал себе рукой — об этом можно было бы написать парочку грязных романов без хорошего конца. ему было хорошо. не потому, что рядом всеми желанный и такой известный торговец звездной смертью, а потому, что внутри взрывались фейерверки от излюбленных им ощущений. из опьяненного наркотиками разума наконец стерлись выученные наизусть даты второй мировой, позабылись сюжеты романов великого достоевского, тысячи стихов как-то сами собой перестали отбиваться о полые стенки черепной коробки. страдальческие мысли о несчастной судьбе, о бедной бабушке-инвалидке, о загубленной жизни и о комнатном одиночестве больше не преследовали его. казалось, что сейчас чхве субин наконец-то обрел себя. там, в грязном туалете, упираясь острыми коленями в ледяной кафель и так бесстыдно позволяя трахать себя в рот, он будто бы обретал себя заново. его правда больше не волновала немецкая философия, он не беспокоился о том, есть ли бог или наоборот, а мысли о смерти отступили на второй план. по-детски бесстыдное возбуждение было безжалостными бомбами, сброшенными когда-то на хиросиму и нагасаки, — от него нельзя было сбежать, избавиться, спастись. одуревший от наркотического трипа субин упустил, когда тупоголовый чхве ёнджун реально кончил в его по-святому блядский рот и не позволил сплюнуть, — наоборот — заставил сглотнуть. стало мерзко. упираясь коленями в грязный кафель клубного туалета, он покорно глотал вязкую сперму, ставшую его первым приемом пищи на сегодня, и смотрел на своего барыгу так, будто перед ним лик одного из великих святых. этот блядский до бесконечности ёнджун очаровывал своей тупорылой самоуверенностью и эгоцентризмом. — ты неплохо сосешь, — будто бы между делом произносит парень, застегивая брендовые джинсы. он построил собственную империю на торговле прахом своей костлявой подружки. — тебя так легко вмазало? пиздец, я думал ты покрепче. ёнджун кажется заботливым: он помогает парню подняться с пола и искусно поправляет растрепавшиеся волосы. распадающийся на атомы-молекулы-химическиесоединения чхве субин все равно выглядит по-картинному изящно. у него даже не испортился блядский макияж, который не удалось запороть даже дурацкими очками. парень — красивая скульптура, внутри которой зудит звенящая пустота. у него почти не получается вспомнить, кто он такой и какого черта он сосал ебучему барыге в обоссаном туалете. а субин вообще может быть кем-то без своих громоздких размышлений о романтизме, спрятанном за рюшами отчаяния? разве он может с гордостью называть себя чхве субином сейчас, если не помнит даже месяц, когда случилась октябрьская революция тысяча девятьсот семнадцатого года? а что бы он прямо сейчас сказал о известном по всему миру романе федора достоевского? получилось ли бы у него в момент звездного разрушения нейронных связей без сомнений наизусть рассказать монолог чацкого? как он может считать себя несчастным человеком, если он прямо сейчас даже не помнит, чем капитализм отличается от коммунизма?        черт возьми, кто такой чхве субин без своих фантастических знаний? он разлагается под дозой.        — мерзотня, — выплевывает по-ядовитому отчаянно он и, кажется, с позором сбегает. ему не нужен секс на одну ночь, не нужны по-блядски притворные ласки и не нужно слышать, что он сексуален, чтобы быть кем-то. ему бы сгнить в гробу, собранном из прутьев и веточек ласковыми руками смерти, но он вынужден жить.        у него перед глазами карусель из пестрых людей, мешавших ему добраться до спасительного выхода из этого приправленного лживым счастьем ада. там, где сумерки сжирали каждого, кто не боится темноты, а ветер в это же время ласкал обглоданные молочные кости, субина ждала искрящаяся ответственностью за свою собственную жизнь свобода и по-матерински ласковое напоминание от звезд о том, что он все еще не умер, потому что еще не забыл, как выглядит малая и большая медведицы. он хотел доказать себе свою собственную конечность, хотел удобрить это несчастное семя блядской ненависти к своему исключительному существу, чтобы наконец стать ближе к неизбежности, но так и не смог. хорошее кончилось; теперь было грязно и плохо. мгновение назад он был уверен, что ему воистину не нужны все его бесконечные знания и его исключительная любовь к классической литературе, чтобы жить дальше, но как же он ошибался. оставшись даже на жалкие секунды без всего это, субин испугался: а вдруг он однажды лишится этого навсегда? возможно, не просто так он все еще каждую среду посещает анонимный клуб наркоманов, уютно расположившийся прямиком на соседней от его дома улице.        пора возвращаться домой — его там все еще кто-то ждет — он наконец-таки хочет спастись.