Нежность зверства

      Он был чудовищем. Живым оружием. Средством казни. Он убивал и убивал – больше, чем мог убить любой из когда-либо живших – но на его руках совсем не было крови: она давно впиталась в кожу, окрасив ту в медно-красный. Или так лишь казалось в тусклом свете потолочных ламп?       В их толстой железной оплётке отражались мертвенно-серые глаза зверя, когда он смотрел прямиком на свет, не морщась и не моргая. Его разум давно был пуст: телом почти век управляли голод и злость.       Словно животным.       Бетонные стены камеры, как и пол, были абсолютно ледяными, но монстр не замечал этого, так же, как не замечал взрывов и пуль, когда его выпускали на поле боя. Там он стоил хорошо вооружённого батальона, который без труда мог утопить в крови. Он и топил. Снова и снова. Пока, потеряв сознание среди гор трупов, вновь не оказывался в этих стенах.       Тяжёлая металлическая колодка и кандалы – словно он оставался в этих оковах с незапамятных времён – почти не позволяли чудовищу двигаться. Бронированная дверь, открывавшаяся внутрь, но не имевшая ручки с внутренней стороны, не оставляла ни шанса на побег. Но он и не пытался сбежать. Он давно привык проводить недели, месяцы и годы в этой запертой комнатке и никогда не стремился в мир за её пределами, ведь там ему была уготована лишь одна участь – убивать.       Но однажды петли двери проржавели и просели, и в камере, где давно померк свет, послышался звон разрушенных оков.       Зверь оказался на свободе.              

***

             Ночь выдалась холодной и тёмной: с померкшего неба тяжёлыми хлопьями валил первый в том году снег, но ветер подхватывал его у самой земли, волоча назад к тучам и заставляя кружиться в воздухе непроглядной белой взвесью. Снежную завесу изредка прорезал свет фар – по недавно проложенной дороге спешили в город те из людей, кому посчастливилось обзавестись автомобилем.       Чимин поправил воротник потрёпанной курточки в бесплодной попытке защититься от ветра и поёжился, прежде чем вновь поднять руку. На коже его ладони снег уже почти не таял, и это, должно быть, было плохим знаком. Он промёрз, устал и был ужасно голоден, а потому дойти до города сам теперь не смог бы, даже если бы очень захотел. Оставалось лишь надеяться на то, что какой-нибудь водитель разглядит его в такой буран и всё же согласится подбросить.       Глупые городские легенды в последнее время сделали людей слишком подозрительными.       Наконец темноту прорезал очередной луч света, куда более яркого, чем свет фар обычных машин, и рядом с парнем остановился высокий грузовик с ярко-красными боками. Чимин облегчённо выдохнул и привычно поднялся в кабину – ему было не впервой принимать помощь от водителей подобных громадин.       Мужчина, сидевший за рулём, только поморщился, когда в нагретое пространство вместе с Паком проник уличный холод, и махнул рукой, поторапливая юношу закрыть дверцу. Чимин знал таких людей – молчаливых, с громадными, жёсткими от мозолей ладонями и цепкими, многое видавшими глазами. Знал, быть может, слишком хорошо.       – Куда подбросить тебя, Юки-онна? – со смешком поинтересовался водитель, бросив на парня единственный короткий взгляд, когда фура вновь тронулась по тёмной трассе, рассекая метель. – И чем заплатишь за проезд?              

***

             Когда зверь выбрался на поверхность, от земли пахло только-только прошедшим дождём. Лес прел – сладковатый запах палой листвы забивался в лёгкие, с голых ветвей стекали последние капли влаги, в которых сияло выкатившееся из-за туч солнце.       Должно быть, это было то, что люди называли осенью.       Монстр судорожно вдохнул и опустился на колени: в теле едва хватало сил, чтоб стоять. Чуткий слух улавливал птичьи трели вдалеке, шум воды и шорохи лёгких шагов в лесной подстилке. То не были люди – нечто куда меньшее. Но чудовищу было нужно хоть что-то.       Потому, когда на поляну, что была вытоптана перед входом в бункер, робко выпрыгнул заяц, монстр застыл. Его тело, ведомое голодом, приготовилось к прыжку, и не потребовалось много времени, чтобы совершить задуманное.              

***

             Грязные улицы городских окраин ему совершенно не нравились. Здесь воняло человечиной, дымом и мусором, а сбившиеся в стайки бедняки мало чем отличались от отощавших бездомных собак. От них зверь слышал, что город процветает, а им достаются одни объедки со столов тех, кто живёт ближе к центру.       Юноша думал, что они все просто слишком ленивы, чтобы тоже податься туда и найти себе место получше, чем утлые хибары с соломенными крышами, что гнездились на осыпающемся берегу мутной речушки. Они были даже слишком ленивы, чтобы по-настоящему жить – разве что выживали, точно животные.       И дрались за это своё выживание тоже точно животные. В них не было ничего похожего на тех людей, что он встречал раньше.       Оттого зверю было куда проще их убивать. Внутри ничего не дёргалось, когда он затаскивал в подворотню очередного пьянчугу и ужинал им, не оставляя на влажной земле ни костей, ни крови. Их ужас перед чудовищем отдавал кислятиной, а закоснелость, с которой они хватались за свою жалкую жизнь, делала связки жёсткими и пресными, что пеньковый канат.       И всё же даже эти объедки были лучше, чем ничего.              

***

             Чимин тихо усмехнулся, когда рука мужчины легла ему на поясницу, и прижался ближе, устроив обе ладони на его плече и спрятав за ним взгляд. Эта игра в кокетство была столь же глупой, сколь и привычной – не в первый раз ему доводилось «благодарить» водителей, подвозивших его, вот так.       Женщина за стойкой крохотного придорожного отеля, нашедшегося на окраине города, время от времени поглядывала на него с любопытством и лёгким презрением. Наверняка сочла за дорожную девку, а Пак и не был намерен разубеждать её, будто бы смущённо пряча лицо за длинными прядями собственных белоснежных волос, в которых ещё поблёскивали капельки дождевой воды.       Давно стоило отрезать их, но у него всё не находилось ни ножа, ни тем более ножниц. Да и, кажется, не было в том особой необходимости: теперь люди куда легче относились к странноватому длинноволосому юноше.       Комнатка, снятая всего на пару часов, была тесной, но чистенькой – как и десятки таких же комнаток, что находят в таких же отелях для таких же нужд. Белые простыни на кровати были аккуратно разглажены, на небольшом окошке колыхались от сквозняка выстиранные сизо-сиреневые занавески с потасканным кружевом по краю.       Чимин не собирался запоминать ничего из этого, и всё же эта комнатка врезалась в память, когда он позже сидел на скрипучей койке один, слушая, как шумел снаружи дождь. Так же шумела в ушах его собственная кровь, пока пустой взгляд следил за тем, как колыхаются эти треклятые занавески, отбрасывая движущуюся тень к его голым ногам – сиреневую на белом.       Белом и алом.              

***

             К наступлению темноты зверь понял, что был один на крохотном островке, полностью обойти который по берегу не составляло труда. Он был по-прежнему голоден, и этот жгучий голод вёл его, заставлял искать новую добычу и злиться, не находя ничего, что могло бы насытить его.       Монстр слишком долго провёл взаперти. За прошедшие годы его тело ослабло, глаза померкли, потушив последние искры ненужного разума, а кожа обтянула выпирающие кости, словно у ссохшегося мертвеца. И всё же он ещё был жив в достаточной мере, чтобы охотиться хоть за чем-то стоящим.       Сменилось несколько дней и ночей – чудовище не помнило, сколько точно их было: сон съедал большую часть ускользающих суток – и в конце концов на остров явились люди. Они приплыли на странной лодке, рычащей, точно те громадные бронированные машины, что зверь видел когда-то на войне.       От этих людей пахло резиной, выпивкой и горьковато-кислой, разъедающей изнутри жадностью. Они ходили по острову, словно воры, и всё время что-то искали – заглядывали в полуразрушенные дома с рухнувшими крышами, в которых валялись какие-то бумаги, собирали в свои мешки железный хлам и, словно крикливые птицы, гомонили о том, что следовало спуститься в бункер.       Они были громкими и тогда, когда зверь загонял их поодиночке, утаскивая вглубь острова. Их страх оказался солёным и вяжущим – монстр ещё долго собирал остатки дождевой воды, чтобы смыть его вкус с языка. И всё же после ему сделалось лучше, чем было все прошедшие годы.       Голод наконец вытащил когти из его парализованного сознания.              

***

             Под его коленями вновь были смятые белые простыни. Под его телом – чужое тело. Чимин выгнулся и плавно повёл бёдрами, после прижавшись ближе к чужим и сделав несколько волнообразных движений. С его бледных губ в духоту комнатки сорвался тихий стон, и мужчина крепче стиснул его бока грубыми пальцами, подавшись навстречу.       Пак лишь улыбнулся и склонился к нему, разглядывая сияющие желанием глаза – тёмные, подёрнутые слепящей дымкой удовольствия. Сам он этого удовольствия ещё не получал, но за прошедшие годы узнал, что должен, и научился искусно играть его. Мужчинам, что были с ним, это нравилось. Этому мужчине нравилось тоже.       Сладкий запах страсти уже сгущался в воздухе, и всё же Чимин ещё оттягивал момент неизбежного финала, подталкивая мужчину к грани. Тело юноши – хрупкое и гибкое, до болезненности худое – двигалось поверх чужого страстно и завлекающе, а поцелуи дарили столь необходимое людям удовольствие мимолётной нежности.       В его же собственной груди вновь клокотал лишь голод. Он не касался людей уже несколько месяцев, и оттого был готов поглотить этого человека целиком.       Когда заглушенный поцелуем стон перешёл в сдавленный всхлип, а глаза мужчины испуганно расширились, зверь наконец нашёл в них то, чего дожидался – похоть, едва застимую возникшим испугом. Она была приторна на вкус. Тошнотворно вязка и приторна, пока Пак пил её из чужих губ, насыщаясь с каждым новым глотком.       Но вскоре солёный вкус крови перебил сладость похоти и свежего мяса. Алая жидкость текла по впившимся в добычу пальцам, впитываясь в кожу чудовища, а кости тихо хрустели, перемалываемые в смешивавшийся с ней порошок, пока в конце концов на смятых простынях не осталось ни следа другого тела. Только смутный остаток тепла, в которое юноша улёгся, подобно зверю, погрузившемуся в короткое сытое забытьё.       Когда человеческое сознание вновь вернулось к нему, первым, что Пак почувствовал, было омерзение. Он поднял руку, в зыбких солнечных лучах разглядывая кожу на собственном запястье, что приобрела более здоровый оттенок, затем сжал кулак, ощутив, как живо напряглись мышцы. Его тело пылало, в нём царила животная лёгкость, а фигурка, грациозно вытянувшаяся в отражении, стоило юноше сесть на постели, больше не казалась похожей на оживший скелет.       Серые глаза, смотрящие на него из вделанного в дверцу шкафа зеркала, теперь тоже отливали алым. Чимин, заметив это, лишь поджал порозовевшие губы и поспешил отвести взгляд. Смотреть на самого себя вдруг сделалось тошно и совестно.       Кажется, в нём просто стало просыпаться нечто большее, чем звериная жажда выживать. Голод, в последнее время терзавший его всё чаще по его же собственной вине, более не преобладал над его разумом, и человеческая сторона монстра впервые имела так много власти.       Он никогда не чувствовал себя человеком больше.       Он почти не помнил, чтобы был им когда-нибудь вообще.              

***

             В уставленных на зверя глазах, расширенных от ужаса, плескалось отчаяние. Взгляд, пропитанный им, прорéзал разум чудовища куда болезненнее, чем мог царапнуть кожу тот жалкий нож, что мужчина тайком пронёс в его камеру.       Ещё более жалок был он сам, если думал, что сможет отбиться этой игрушкой от монстра, к которому его притащили на расправу.       Чимин помнил, что раньше к нему уже приводили людей для того же. Он никогда не знал почему, но ему разрешалось их убить. Кажется, он даже должен был это сделать. Но зачем?       Почему он никогда не задавался этим вопросом раньше?       Грудь юноши изнутри обжигал уже вспыхнувший дикий голод, но он всё же застыл, оглядывая сжавшегося в углу камеры человека. Из-под его разбитых очков по грязным щекам текла солёная влага, а измятая одежда чем-то напоминала ту, что носили люди по ту сторону вечно запертой двери – белый халат, немного грязный и надорванный у воротника.       Паку на мгновение показалось, что он знал этого мужчину. Видел его раньше. Но это вряд ли могло быть правдой: память чудовища вычёркивала всякие лица. Разве нужно ему было помнить людей?       Разве нужно было помнить убитых? Их было для того слишком много.       Зверь хотел вглядеться в человека снова, но что-то загрохотало за дверью комнатки, и снаружи послышались голоса – злые, раздражённые, явно не намеренные ждать. Что-то внутри чудовища вновь всколыхнулось, заставив его броситься к мужчине, лишь бы не слышать этих криков, точно не суливших ничего доброго.       Вместо них он выбрал услышать лишь сорванное «Пожалуйста, не нужно», истаявшее на залитых кровью губах обречённого человека.              

***

             Едва наступившая зима уже показала себя необычайно холодной, пускай и бесснежной. Серые улицы скоблил леденящий ветер, с воем забивавшийся под соломенные крыши лачуг, и долгими ночами даже зверю становилось не по себе у выстуженных стен.       Хлипкая одежонка, и без того мало подходившая для зимы, совсем износилась, и теперь юноша выглядел даже хуже бедняков, что за прошедшие годы кое-как отладили свой скудный быт. В его длинных волосах, серых от дорожной пыли, путались мелкие ветки и осенняя тина с реки, а бледная, выбеленная морозом и голодом кожа пудрилась мелким крошевом битых кирпичей, на которых он спал.       Охотиться в такие недели становилось сложнее: после наступления темноты мало кто осмеливался выйти на улицу. Оттого монстру приходилось ютиться по закоулкам и копить силы в надежде дождаться весны. Впрочем, в том не было ничего слишком трудного – лишь досадное неудобство. Он голодал и дольше.       В ту ночь он тоже должен был уснуть голодным. Зверь знал это – ему не на что было рассчитывать – и всё же брёл дальше по извилистым ранам переулков, ища угол, в котором ветру будет труднее найти его.       Только вместо этого ему было суждено наткнуться на нечто совершенно иное.       На противоположной стороне улочки, у крыльца покосившегося дома, на ступенях сидел человек. На вид он мало чем отличался от других здесь – то же жилистое тело, укутанное в линялую кутку, то же усталое, чуть осунувшееся от тяжёлой работы лицо. И всё же он был совершенно другим. От него иначе пахло – сладковатым теплом, какого монстру не приходилось чувствовать прежде; иначе двигались его мозолистые руки – медленно и размеренно, пока он гладил одну из подошедших к нему тощих дворняг.       Монстр слышал о том, что в округе появился мужчина, отдающий еду уличным псам. Слышал, что его звали за то сумасшедшим. Но никогда не верил глупым слухам.       Ведь человек не мог быть так бездумно добр.       Оттого теперь, когда зверь увидел его собственными глазами, ему хватило сил лишь поражённо остановиться, так и не выбравшись из тени переулка. Он ещё долго сидел там, прижавшись к стене и подрагивая от порывов бьющего прямо в лицо ветра, пока мужчина наконец не поднялся, направившись в дом.       На мгновение их глаза встретились, когда он притворял дверь, и чудовище испуганно замерло – воспоминание полоснуло его, точно прижавшийся к горлу заточенный нож. То был лишь один взгляд – глаза под стёклами разбитых очков. Те же густо-зелёные глаза, что разглядели его теперь в липкой зимней темноте.              

***

             Вдоль шоссе вспыхнули фонари, и Чимин предпочёл сойти с дороги в подлесок, чтобы не мозолить глаза случайно проезжающим мимо водителям. Попутчиков уже давно никто не брал – эта схема охоты изжила себя ещё десяток лет назад из-за разошедшихся слухов о призраке, что убивал всех, кто брался подвезти его. И, конечно, из-за увеличившегося числа тех, кто без вести пропал на дорогах.       Пак мало сожалел о том. Зверь внутри него всегда был готов изыскивать новые пути, чтобы утолить свой голод. Только сам он совершенно этого не хотел.       Монстр слишком устал убивать.       Если бы то не было единственным способом выжить для такого, как он… Впрочем, не стоило и думать. Он был создан, чтобы убивать и убивать много – без раздумий, без страхов, без возможности остановиться. Идеальное оружие. Только война давно закончилась. Ручная катастрофа более не была никому нужна.       Наверное, он должен был умереть от голода там, в том тесном бункере на забытом всеми островке.       Почему он не умер?       Юноша тряхнул головой, пробираясь сквозь лес. У его пути не было цели или конечной точки, оттого он волен был идти куда угодно – просто идти, пока не свалится от усталости.       Или пока голод вновь не поглотит его, сделав безмозглым чудовищем.       Однако прежде, чем что-то из этого случилось бы, Чимин всё же выбрел на поляну, в центре которой стоял небольшой, но явно добротный дом. Позади него в свете заходящего солнца играла бликами гладь озера, а деревья расступались вокруг, словно создавая стену, что защищала это местечко от мира.       На ступенях крыльца сидел молодой мужчина. Просто мужчина, мало чем отличавшийся от тысяч других. Только его глаза, вскинутые на звук шагов, были совсем иными.       То были проклятые густо-зелёные глаза.              

***

             Зверь уверял себя, что лишь не успел сбежать, когда мужчина шагнул к нему. Уверял, что не сам решился остаться там. Он ведь не был как те бродячие псы. Он не был готов даваться кому-то в руки. И всё же эти глаза заставили его не двигаться с места – под их взглядом он не посмел исчезнуть, растворившись во тьме.       Человек присел перед ним, и юноша всё же заставил себя отодвинуться от него, но то была жалкая попытка – его тело лишь слабо дёрнулось, подавшись назад, в холодные объятья переулка. Пока монстр боролся с собой, мужчина несколько мгновений молча оглядывал его, а затем покачал головой, тихо вздохнув.       – Ты потерялся? – просто спросил человек, так, словно говорил с напуганным ребёнком. В его голосе таилось нечто, чего зверь не мог понять – нечто, чего он никогда раньше не слышал. Оно звучало, как нежное дуновение тепла от очага или шёпот летнего дождя, пришедшего за долгим зноем. Тогда чудовище ещё не знало: так звучала доброта. – Тебе нужна помощь, приятель?       Юноша растерянно заглянул мужчине в лицо, пытаясь понять его, но в конце концов только робко качнул головой. Помощь? Что такое была помощь для такого, как он? И разве мог этот человек ему помочь? Зверь не знал ответа ни на один вопрос из тех, что вдруг всколыхнулись внутри него, и его разум опасно застыл, не в силах разобраться в происходящем.       – Ты плохо выглядишь для того, кому не нужна помощь, – губы мужчины тронула слабая, чуть неровная улыбка, что тут же померкла, стоило ему вглядеться в чудовище внимательнее. – Чёрт, да тебе, должно быть, жутко холодно. Ну-ка, – он нахмурился и проворно стянул куртку со своих плеч, протянув её юноше движением одновременно решительным и осторожным. – Возьми. Иначе ведь совсем замёрзнешь.       – Нет, я не… не замёрзну, – зверю с трудом удавалось подбирать слова, находя подходящие среди жалкой горстки тех, что ему когда-то довелось слышать. Он ведь никогда раньше не говорил. – Не нужно.       – Приятель, не строй из себя героя, хорошо? – в голосе человека послышался лёгкий упрёк, и мужчина всё же набросил свою куртку на плечи юноши, невольно скользнув ладонями по его бокам, чтобы оправить ткань. – Да ты же… Тощий, хуже бродячей собаки, – выдохнул растерянно, будто даже немного испуганно, а после, спустя всего мгновение, вынул из-за отворота куртки небольшой, пахнущий рисом свёрток. – Хочешь есть?       – Н-нет, – сбивчиво повторил монстр и только снова попытался отстраниться, уже ощущая, как внутри начал подниматься жгучий, животный, всё затмевающий голод.       Человек перед ним даже не знал, о чём спрашивал его.       От него исходил сладковатый, манящий аромат живого тела, а на его горле, больше не прикрытом воротником, легко просматривалась полная горячей крови вена.       Но зверь не хотел убивать его.       – Ладно, – пожал плечами мужчина и будто бы небрежно развернул ткань, показав небольшой шарик клейкого белого риса, величиной едва крупнее сливовой косточки. – Правда совсем не хочешь? – переспросил с фальшивым равнодушием и, покачав шарик на ладони, снова протянул его юноше с тем же серьёзным, обеспокоенным выражением на лице. – Ну же, возьми. Я же вижу, что ты голоден.       – Нет! – вскрикнул монстр и на мгновение сам испугался своего голоса, что грубо вспорол тишину, а затем отчаянно потряс головой. – Пожалуйста, не нужно…       Когда он вновь подался назад, путы, удерживавшие его с этим человеком, лопнули, наконец позволив вырваться из плена внимательных зелёных глаз. Ещё секунду чудовище помедлило, вдыхая невыносимо притягательный аромат чужой жизни, а затем наконец сорвалось в темноту переулка, из которого раньше пришло.       До того дня зверь никогда не бежал от человека. Никогда не испытывал страха. Никогда не глотал загнанных ударов сердца, прижавшись спиной к выщербленной стене.       В ту ночь он впервые решился бежать от себя самого.              

***

             – Ты потерялся? – обеспокоенный вопрос застыл, словно вплавленный в витраж тёплого вечернего воздуха между ними.       Или Чимину так лишь показалось, когда он ошеломлённо уставился на мужчину, что поднялся ему навстречу со ступеней крыльца. Он редко помнил людей и того реже узнавал их по лицам, но не узнать эти глаза было невозможно: за прошедшие годы он так и не смог стереть их образ из памяти.       За пятьдесят истёкших лет он более не встречал человека, который бы так смотрел.       – А… Я… – Пак замялся и нервно сглотнул, вдруг ощутив, как всё тело напряглось, готовое к бегству. Но разве было здесь, от чего бежать? Этот человек не мог причинить ему вреда. Ни один человек не мог. – Да, н-наверное потерялся.       Мужчина подступил ближе и внимательно оглядел его, серьёзный и, кажется, совсем не растерянный. Будто не впервой ему было встречать у своего дома заплутавшего мальчишку в обносках. Будто в том не было ничего странного – ни в его внезапном появлении, ни в самой тощей фигурке, укутанной в истончившееся рваньё не по размеру.       – Выглядишь неважно, – наконец заключил человек, и Чимин невольно вздрогнул: воспоминания всколыхнулись в нём, слишком смутные и слишком отчётливые одновременно. – Всё хорошо?       – Ну, насколько всё может быть хорошо у того, кто потерялся в лесу, – с неловким смешком ответил Пак, найдя в себе силы собраться, и сцепил руки за спиной, чтобы хоть отчасти выплеснуть пронизавшее всё тело напряжение. – Я в порядке, не стоит беспокоиться.       – Но помощь тебе всё равно не помешает, а? – словно отразив его усмешку, поинтересовался мужчина, явно заметив чужую нервозность, но не сказав о ней ни слова.       – Мне бы добраться до города, – признал Чимин и, оглянувшись туда, откуда пришёл, поджал губы. Он ещё примерно помнил дорогу назад, но вернуться было бы по меньшей мере глупо. Тем более теперь.       – Отсюда недалеко до остановки междугороднего автобуса, но уже поздно, вряд ли ты поймаешь там что-то раньше утра, – незнакомец махнул рукой куда-то в сторону леса, туда, где над макушками деревьев сквозь тучи пробивалось заходящее солнце, а затем задумчиво поджал губы, оглянувшись на собственный дом. – Можешь переночевать у меня.       Пак кожей чувствовал, как взгляд мужчины цеплялся за его заношенную одежду и очевидно зябкий вид. Это был знакомый жалостливый взгляд откуда-то из далёкого прошлого. Взгляд, которым кто-то смотрел на бродячих собак и странного оборванца в переулке в необычайно холодную зиму. Взгляд, который будил внутри чудовища необъяснимый страх.       – В этом нет необходимости, – наконец отрезал Чимин, одёрнул подол потёртой футболки и покачал головой, пытаясь показаться более уверенным, чем был он на самом деле.       Ему нельзя было здесь оставаться. Не с этим человеком.       – Брось, не в лесу же ты будешь ночевать? – мужчина усмехнулся вновь и с заметной осторожностью протянул руку, чтобы похлопать его по плечу, успокаивая. Он, очевидно, не хотел вспугнуть оказавшегося перед ним мальчишку, что и без того выглядел воплощением беды. – Скоро начнётся дождь. Не дури, оставайся.       Чимин не знал, почему не отстранился. Не мог вспомнить момента, когда кивнул и послушно пошёл за человеком в дом, точно подобранная с улицы собачонка. Наверное, виной всему снова были эти проклятые зелёные глаза, от наваждения которых зверь не мог избавиться, как ни пытался.              

***

             На небольшой кухне было тепло и пахло фруктовым чаем. Чимин, неловко притулившийся на углу большого стола, старался не слишком обращать на это внимание, следя за тем, как мужчина готовит что-то на гладкой чёрной плите. Раньше ему не доводилось таких видеть – на тёмной поверхности не было выступов или углублений, лишь проявлялись красные круги, от которых шёл жар.       В последний раз Пак видел, как люди готовили, наблюдая за бедняками в Кёнсоне. Те кормили дровами махонькие печки и костры под чугунными котелками – он всё ещё помнил, как оживлённые пламенем тени трепетали на худых измождённых лицах. Но то было слишком давно, чтобы удивляться теперь иному.       Чудовищу посчастливилось видеть, как с тех пор изменился мир.       Мужчина, представившийся ему Хосоком, ловко смешивал что-то в глубокой сковороде, временами отвлекаясь на заходящийся режущим уши писком чайник. Наверное, его можно было назвать радушным хозяином, раз он затеял всё это для незнакомого оборванца из леса. Чимин мало понимал, зачем человеку нужно было столько мороки – тем более после того, как Пак отказался от ужина. Но в наблюдении за ним всё же было что-то завораживающее.       – Не надо, я не голоден, – повторил Чимин, когда мужчина поставил перед ним тарелку с гречневой лапшой, что исходила ароматным паром, и отвёл взгляд, стараясь не смотреть на чужое запястье, оплетённое сетью вен.       Он, конечно, был голоден. Всегда был. И справиться с этим голодом мало могла помочь та еда, что предлагал ему человек. Зверь нуждался в ином ужине. Чимин же нуждался в том, чтобы остаться человеком ещё хоть ненадолго.       Он отчего-то не мог представить, как отплатит смертью за чужую доброту. Даже если доброта эта была столь беспечной.       – Приятель, ты тощий, как сама смерть, – Хосок мягко подтолкнул палочки к парню, но, заметив его напряжение, не стал настаивать дальше: не хотел потерять столь очевидно хрупкое доверие. – Ладно, поешь, если захочешь.       Пак кивнул и потянулся к кружке: нужно было чем-то смыть с языка солёный вкус предвкушаемой добычи. Он не хотел ранить этого человека. Он не станет.       Только бы хватило сил не сорваться.       – С тобой что-то случилось? – в неловкой тишине прикончив свою порцию ужина, наконец вновь заговорил Чон и, уловив непонимание на лице парня, объяснил всё с тем же странным спокойствием: – Выглядишь плоховато. Как будто… сбежал откуда-то, знаешь?       – Ну, вроде того, – Чимин слабо улыбнулся – так, как давно научился улыбаться, чтобы скрыть смущение, которого на самом деле не испытывал, ускользая от разговоров, что ни к чему не вели. – Я не хочу говорить об этом, хорошо?       – Да, конечно, дело твоё, – мужчина пожал плечами, хотя в глазах его и осталась настороженность, а после попытался сменить тему. Ему, видно, невозможно было сидеть в тишине. – У тебя хватит денег на автобус?       Пак поднял взгляд к лицу человека и невольно поджал губы. Ему были непривычны эти расспросы – или, скорее, непривычен их мягкий тон. И он совершенно не мог понять чужого настойчивого желания о нём позаботиться. Люди обычно не настаивали на помощи, если не хотели получить чего-то взамен – зверь успел выучить этот закон их бытия. Но Хосок, похоже, ничего от него не ждал.       – Я найду, где добыть, – расплывчато отозвался Чимин, когда молчание неприятно затянулось, и слабо встряхнул головой, пытаясь отогнать странное чувство, похожее не то на смутную тревогу, не то на сожаление о сказанной лжи.       – Малыш, если тебе нужно, я могу помочь, – повторил Чон, давая понять, что говорил не только о деньгах, и заглянул парню в глаза, будто искал что-то. Может, понял чужое враньё или просто чувствовал что-то неладное.       – Не нужно, – Пак быстро отвёл взгляд и заставил себя сыграть смущение, махнув рукой в сторону входной двери. Пускай даже эта реакция была обманом – всё было лучше, чем чужое понимание, что буквально въедалось под кожу. – Того, что ты позволил мне переночевать, уже много.       Мужчина вздохнул, явно собираясь сказать что-то ещё, но потом лишь покачал головой и стал подниматься из-за стола.              

***

             Он хотел исчезнуть, как только человек уснёт – ускользнуть по ночи и бежать, бежать как можно дальше, чтобы никогда не встретить его вновь. Что-то внутри твердило: встреча с этим мужчиной не доведёт до добра, оставаться рядом с ним – опасно и глупо. Может, чуть более опасно и глупо, чем попытка остаться рядом с любым другим.       Но в его доме было тепло, а зверь слишком устал проводить ночи на выстуженной земле. Он обещал себе, что поддастся этой слабости лишь на один вечер. Обещал, что будет разумен и осторожен.       Воздух в комнате был тяжёлым и душным, несмотря на открытое окно. Дождь так и не начался, через форточку веяло летней ночью. Он чувствовал, как монстр просыпается в нём. Вновь в четырёх стенах, изголодавшийся, едва держащийся в сознании – он с трудом мог сдерживать рокочущее внутри желание насытиться.       В соседней комнате гулко билось чьё-то сердце.       Чудовище оставалось неподвижным, свернувшись калачиком на кровати. Он знал, что если позволит себе двинуться, то остановиться уже не сможет. Затёкшие мышцы горели, тело требовало охоты, и он цеплялся ладонями за простынь так, что трещала ткань. Уговаривал себя вновь уснуть.       Он не был в себе, когда голые ступни наконец опустились на пол. Сознание плыло, но более монстр не мог ждать. Он понимал абсолютно всё, осознавал каждый шаг, который делал к своей добыче. Он лишь не мог себя остановить.       Дверь в чужую спальню была не заперта. Мужчина лежал, укутавшись в одеяло, словно ему было холодно, и спал глубоким, безмятежным сном. Сердце зверя сжалось. Он, шатаясь, борясь самим собой, подошёл к кровати и, нависнув над человеком, коснулся его плеча. Кожа под тканью футболки была горячей и пахла смутным теплом.       Тем же смутным теплом, что и много десятилетий назад.       Монстр хотел отдёрнуть руку, но не сумел. Голод тянул его ближе, медленно, неумолимо. Он толкнул мужчину, заставив его перевернуться на спину, и наклонился совсем близко – зачем-то глядя прямо в лицо.       – Чимин-а? – сонно пробормотал Хосок, едва разлепив глаза, и растерянно улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, сердечный ритм чуть изменился. И всё же он был скорее удивлён, чем напуган. Ещё мгновение.       Сердце чудовища вновь тоскливо сжалось, а после заколотилось с бешеной, отчаянной силой, будто пытаясь напомнить ему о чём-то.       Ладонь уже скользнула под одежду человека, прикосновение стрекало голую кожу, и мужчина попытался отстраниться от него, но было уже поздно. Кровь хлынула на белые простыни – знакомые, выстиранные белые простыни – комнату залил болезненный вскрик, что перерос в стон, а после и вовсе затих.       Безжизненные глаза, уставленные на него из темноты комнаты, были мутными – зелень померкла, пожухла, как осенняя трава. Отчего-то это было самое ужасное. Тусклая зелень да ещё солоноватый вкус крови на языке.              

***

             Чимин распахнул глаза и шумно втянул носом воздух, в котором не было ни намёка на запах крови – лишь влажный аромат леса, донесённый ветром из приоткрытого окна. Дыхание зверя ещё было прерывистым и тяжёлым, когда он рывком поднялся с кровати и, словно во сне, шатаясь, побрёл по дому. Не к чужой спальне – к выходу.       Он не должен был здесь оставаться. Не должен был задерживаться ни на минуту. Ему следовало убраться как можно скорее и никогда больше не видеть этого человека.       – Всё хорошо? – Хосок как назло появился в проёме входной двери, стоило Паку выбраться в коридор. В его голосе слышалось явное беспокойство.       Чимин с трудом сосредоточил на нём плывущий взгляд и невольно отшатнулся, когда мужчина попытался на шаг приблизиться. От Чона пахло тревогой, дождём и табаком, удушливо тлеющим в зажатой меж пальцев сигарете – монстр ощущал это слишком отчётливо теперь, когда воздуха для дыхания словно перестало хватать.       – Нет, – хрипло выдохнул зверь и, бросив отчаянный взгляд на приоткрытую дверь, за которой хлестал крыльцо ливень, неловко встряхнул головой, пытаясь удержаться в сознании. – Мне нужно уйти.       – Уйти? – растерянно переспросил Чон и, внимательнее оглядев застывшую перед ним худую фигурку, едва держащуюся на ногах, усмехнулся немного нервно, будто не понял до конца, шутят ли с ним. – Брось, куда ты пойдёшь? В лес? Ты просто опять там заблудишься.       – Мне… нужно, – повторил Чимин и шагнул вперёд, надеясь, что человек отступит с его пути. Но Чон наоборот протянул к нему руки, вырываться из хватки которых сил у чудовища не находилось даже теперь. – Пусти. Мне небезопасно здесь оставаться.       Мужчина, услышав последнюю фразу, застыл, а после медленно покачал головой, лишь немного ослабив хватку на плечах Пака, но так и не выпустив его до конца. В глазах Хосока вновь мелькнуло нечто странное, противно похожее на жалость, но после он быстро взял себя в руки.       – Я не знаю, что случилось с тобой раньше, но поверь мне, в моём доме никто не причинит тебе вреда, – с удивительной мягкостью произнёс Чон, словно точно знал, что и как следует говорить, и, заглянув парню в глаза, попытался убедить его в том, в чём сам был абсолютно уверен. – Здесь ты в безопасности.       – Н-нет, ты… – Чимин отчаянно замотал головой, мир перед глазами расплылся, слившись в вязкие тёмные полосы, и внутри снова всколыхнулось жгучее чувство, заставлявшее чудовище выживать столь долго. Пак вцепился в руки мужчины и зажмурился, пытаясь заставить себя успокоиться. – Тебе опасно, пока я остаюсь здесь.       Голос зверя на этот раз был утробным и хриплым: речь стоила больших усилий ускользающему сознанию. И всё же он ещё держался. Сдерживал своё тело и свой голод, не желая причинить боль единственному человеку, что был достаточно наивен, чтобы предлагать ему помощь.       Снова.       – А тебе опасно идти одному в лес, – парировал Хосок так спокойно, будто и вовсе не услышал чужих слов. Будто не ему сказали, что его жизнь в опасности. Его тон остался ровным, а движения – плавными, когда он осторожно потянул парня к себе. – Пожалуйста, сейчас просто успокойся, хорошо? Все твои страхи могут подождать до утра.       Чимин застыл и отчего-то позволил ему обнять себя. Носом ткнулся во влажную от дождя ткань футболки и прижался головой к плечу. От Хосока пахло сладковатым теплом и горечью табака. Человечиной и ядом. Так опасно отчётливо, что тяжело было не дышать. И зверь снова сдался, поддавшись тёплым уверенным рукам, что уводили его внутрь дома.              

***

             – Что это было ночью? – будто бы мимоходом спросил Хосок, сосредоточенно наблюдая за тем, как жарится к завтраку яичница. Он словно избегал теперь смотреть на парня, что сидел, сжавшись, на его кухне. Или просто оттягивал момент.       Утро заливало помещение зыбким ещё солнечным светом: они оба проснулись слишком рано. Чон, похоже, всегда был ранней пташкой, несмотря на то, что не ложился до поздней ночи. Зверь просто не мог спать.       Не хотел снова видеть этот кошмар.       – Неважно, – Чимин мотнул головой, прижав к губам кружку с чаем. Горький вкус помогал хоть немного держаться в сознании, хотя мысли снова и снова возвращались к тому ужасному сну, а вода ненадолго забивала голод. – Мне нужно уйти.       Хосок вздохнул и, подойдя к юноше, довольно грубо встряхнул его за плечи, вынудив сосредоточить на себе ускользающий взгляд. Пак поднял голову и растерянно уставился на мужчину, будто совсем забыл, что он был здесь. Чай от резкого движения плеснулся через край кружки, кипяток попал на колени, но зверь едва ли заметил это. Его мысли всё ещё блуждали где-то далеко, в дебрях его спутавшегося существа.       – Послушай меня, – позвал Чон, наклонившись, чтобы заглянуть парню в лицо, и сильнее сжал пальцы на его плечах, чтобы не позволить вниманию снова ускользнуть. – Что бы ни происходило с тобой в прошлом, от чего бы ты ни бежал в этот лес, здесь, в моём доме, ты в безопасности, – произнёс медленно, уверенно, не столько убеждая, сколько пытаясь вбить эти слова в чужую голову, а затем слабо усмехнулся: заметил вновь поднимающийся в блеклых глазах протест. – И я в безопасности. Твоё присутствие не может причинить мне вреда.       – Может, – слова Чимина были больше похожи на поскуливание напуганного щенка, и жался подальше от чужих рук он тоже в точности как напуганное животное. Только боялся он совсем не нависшего над ним человека. – Я могу причинить тебе вред.       – Ты не выглядишь опасным, – губы Хосока пересекла почти снисходительная улыбка, взгляд стал совсем мягким, а ладонь поднялась к затылку парня, чтобы успокаивающе потрепать его по волосам. Чон ему не верил – или столь упорно стремился не верить. – Даже если что-то заставит тебя попытаться навредить мне, я смогу с тобой справиться.       – Нет. Не сможешь, – прошептал Пак, а затем склонил голову, повинуясь чужим рукам. От мягкого прикосновения к задней стороне шеи на коже поднимались колкие мурашки. Что-то внутри, против всех инстинктов и тихого голоса разума, было готово начать ластиться к тёплой ладони. – Ни один человек не сможет, – разбито повторил зверь, слабо качая головой, а после жалостливо, снизу-вверх взглянул на мужчину. – Я… я монстр.       Тихий усталый вздох прошелестел в тишине кухни, полный какого-то невероятного, неизбывного терпения. Взгляд человека остался таким же мягким, в нём читалось сочувствие, почти перешедшее в жалость – с таким смотрят на несмышлёных детей и умалишённых, которые сами не понимают, что говорят.       – Ты болен? – тихо спросил Хосок и внимательнее заглянул парню в глаза. Те казались серьёзными и совершенно разумными. Слишком разумными для сумасшедшего. – Ты никакой не монстр.       Чимин поджал губы и, выждав несколько секунд под чужим спокойным взглядом, отстранился. Его движения сделались быстрыми, рваными: звериная суть пробудилась от всплеска злости.       Раньше, чем мужчина успел бы сказать хоть слово, Пак схватил со стола нож, которым тот раньше резал сыр к завтраку, и легко полоснул им по собственно ладони.       Нечто в сознании монстра нуждалось в том, чтобы убедить этого человека услышать.       Хорошо наточенное лезвие легко скользнуло по коже, глубоко впившись в плоть, но зверь даже не шелохнулся. На его открытой ладони проявился глубокий, зияющий алой плотью порез – только чтобы вскоре затянуться без следа. На столешницу под ошеломлённым взглядом Чона запоздало упали несколько капель крови.       – Теперь веришь? – тихо спросил Чимин, отложив нож. Когда он опустил лезвие на стол, мужчина, несколько последних мгновений простоявший, точно сжатая пружина, заметно расслабился, но шок с его лица ещё не сошёл.       Хосок протянул руку и осторожно взял ладонь юноши в свою, боясь причинить боль. Внимательно осмотрел место пореза, стёр небольшой кровавый след и ощупал гладкую кожу пальцами. Затем поднял нож и так же внимательно осмотрел его, подставив лезвие под свет и убедившись в его остроте. В его глазах, смешавшись с отступающим ошеломлением, оставалось сомнение.       – Мне не больно, если тебя это беспокоит, – зачем-то предупредил Пак, наблюдая за мужчиной. Какая-то часть ужасно хотела успокоить его, теперь столь очевидно напуганного – не открывшейся сутью чудовища, в которую человек теперь должен был поверить, но самой безрассудной демонстрацией этой сути.       Чон кивнул, но ничего не ответил. Продолжал задумчиво смотреть то на нож, то на мгновенно заживший порез и изредка поднимал взгляд к глазам парня. Не мог понять, что именно произошло только что на его глазах, а, может, перебирал воспоминания прошедшей ночи, ища что-то странное и в них.       – Монстр, говоришь… – наконец задумчиво повторил Хосок и выпустил руку парня. Исчезнувшее прикосновение холодом осталось на коже. В густо-зелёных глазах, вновь поднявшихся к лицу зверя, блеснул золотистый солнечный свет. – Но ты всё равно не похож на монстра. И тебе всё равно нужна помощь.       На этот раз уже Чимин ошеломлённо уставился на человека перед собой. В уголках губ Чона притаилась улыбка, взгляд был внимательным, более серьёзным, но всё таким же мягким. Он теперь отчётливо понимал, какая опасность ему грозила, и всё же предлагал помочь. Эта упорная доброта не укладывалась в голове зверя, не подходила под всё, что он успел узнать о людях за долгие годы жизни рядом.       Он боялся этого человека, потому что не мог понять его. А человек его, похоже, совсем не боялся.       

***

             – Ты не можешь причинить мне вреда, – ровным, вечно успокаивающим тоном произнёс Хосок и только успел поднять руку, чтобы коснуться плеча парня, когда тот обернулся к нему.       – Не могу? Правда? – переспросил Пак, схватив мужчину за запястье, и поджал губы, контролируя силу, которую прилагал к его телу. Чтобы не сделать больно. Чтобы случайно не причинить вреда. Снова. – Тогда что это? – поинтересовался серьёзно, взглядом указав на крупное красное пятно у самого основания чужой ладони.       Там на бледной коже проступала небольшая рана с неровными краями, походившая не то на слабый ожог, не то на простую ссадину, не то на лёгкий укус мороза. Но Чимин знал, что так кусалось его собственное тело. Вечно голодное тело зверя. Созданное, чтобы убивать, поглощая без следа.       – Просто царапина, – Чон покачал головой и устало улыбнулся, как делал всегда, пытаясь убедить юношу перестать беспокоиться.       Они прожили бок о бок уже несколько месяцев – странных, неловких, небезопасных месяца, на протяжении которых Пак снова и снова порывался уйти, но снова и снова оставался. Потому что в доме Хосока было тепло, потому что у него были ласковые руки и невероятный дар убеждения, которым мужчина беззастенчиво пользовался. Потому что под терпеливым взглядом зелёных глаз своего проклятья зверь не мог сбежать.       И все эти месяцы Чон делал вид, что не сознавал опасности, которую приютил у себя под крышей. Возможно, говорил он, монстр действительно был опасен. Когда-то давно. Для кого-то другого. Но Хосок слишком хорошо знал, что Пак совсем не хотел ему навредить.       А потому был уверен, что и не навредит.       Только сам Чимин не мог быть уверен столь же крепко. Потому что в нём по-прежнему жило чудовище. Его зверь. Его голод. Его предназначение убивать. И он по-прежнему боялся, что когда-то оно снова возобладает над его ещё совсем хрупким человеческим рассудком.       В конце концов, он всё же не был человеком. Настоящим человеком.       – Нет, не просто, – голос Пака вдруг стал совсем тихим, а его хватка на запястье мужчины ослабла – пальцы теперь едва касались тёплой кожи, осторожно, чтобы вскользь не нащупать пульса. – Как ты можешь относиться к этому так легко? Это ведь твоя жизнь, – пробормотал растерянно и резко втянул носом воздух. Глаза защипало, под рёбрами свернулся в узел липкий страх. – И я могу стать её концом. Снова. Я могу тебя убить.       – Но ты этого не сделаешь, – просто напомнил Чон и обернулся к парню, устроив руку у того на плече. Успокаивая и напоминая, что он рядом, что бояться нечего. – Ты человечнее, чем это.       Чимин уткнулся ему в грудь и тихо всхлипнул. Он, казалось, только недавно научился плакать, и теперь рыдал как ребёнок, едва слышно, но неостановимо – пока не иссякнут слёзы. Пока с ними на время не притупится новообретённый страх. А после, когда этот страх возвращался, приходил, и снова искал успокоения, и снова плакал у мужчины на плече, окружённый его тёплым сладковатым ароматом и баюкаемый ровным сердцебиением.       

***

      Иногда в дом Хосока приходили люди. Громкие и встревоженные, они гомонили о чём-то и почти всегда приводили с собой животных: бродячих собак с клочковатой шерстью, свисавшей с тощих боков, растрёпанных кошек, шугавшихся каждого звука, и самое разное дикое зверьё.       В такие дни Чон уходил в дальнюю часть дома, что окнами выходила на озеро, и подолгу возился там. Чимин не сразу понял, чем именно человек занимался, но вскоре осознал: Хосок лечил животных, которых ему привозили. По его вымотанному виду после можно было понять, что лечение это не было простым.       Что-то в нём особенно сильно напоминало того мужчину на выстуженной улице Кёнсона в эти моменты.       Позже Пак стал приходить к нему и наблюдать за работой. Вид крови не мог его напугать, а голод ещё был не настолько силён, чтобы тянуться к зверью. Чимину было отчего-то интересно смотреть, как чужие осторожные руки возвращают кому-то жизнь. Это завораживало его, умевшего нести лишь боль и смерть.       Но однажды что-то изменилось. Пришедший человек был взволнован, как, впрочем, бывали все они, но Хосок не стал успокаивать его, услышав объяснения. Небольшой, похожий то ли на лису, то ли на енота зверёк, запертый в принесённой клетке, жался к дальней стенке и шипел на свет.       Уже в полумраке дальних комнат Чон предупредил, что не сможет помочь животному. Он говорил человеку что-то ещё, что-то объяснял строгим, необычно серьёзным тоном, но Пак уже не слушал его. Только удивлённо рассматривал будто изменившуюся в чём-то фигуру и иногда бросал взгляды на ворочающийся в клетке пушистый комок.       – Обычно ты помогаешь животным, – заметил Чимин позже, когда они остались одни, с подоконника наблюдая за тем, как мужчина размеренно готовил шприцы и искал какие-то лекарства в обычно запертых ящиках стеллажей. – Почему в этот раз говоришь, что его нужно убить?       – Я не говорил такого, – спокойно отозвался Хосок, вытаскивая на свет небольшую склянку с прозрачной жидкостью и вчитываясь в этикетку. Смотреть на примостившегося у окна парня ему не было никакой необходимости, чтобы понять, что он имеет в виду. – Я сказал, что его можно только усыпить.       – Я умею читать по твоим глазам, – Пак поджал губы, будто был обижен чужим уклончивым ответом. Этот человек не был склонен ко лжи, но теперь казалось, будто он намеренно играл словами, чтобы скрыть истинный смысл. Будто Чимин мог не понять его. – Это то же самое.       – Не то же, – поставив препарат на тумбочку и заперев стеллаж, произнёс Чон, а после всё-таки повернулся к парню. Его губы тронула слабая, хорошо знакомая Чимину снисходительная улыбка – та, с которой мужчина пытался объяснить ему всё неприятное, но неизбежное. – Некоторых животных просто нельзя вылечить.       – Тогда их убивают? – нахмурившись, переспросил парень и покачал головой, услышав в ответ неопределённое, но скорее согласное хмыканье. – Разве это честно? Эта собака злая и больная, но она могла бы прожить ещё несколько дней.       – Дело не в том, что она злая, – вздохнул Хосок, поняв, что объяснять придётся дольше, чем он думал. Всё же необычайная чуткость и в то же время наивность того, кто называл себя монстром, иногда сбивала с толку даже его. – Она бешеная. Её нельзя вылечить, и она может навредить и себе, и другим, – объяснил серьёзно и, заметив оставшийся след непонимания в светлых глазах, продолжил, прежде чем вновь отвернуться. – Она может кого-то укусить, и он тоже заболеет, понимаешь?       – Поэтому ты сказал мне не совать к ней руки? – Чимин задумался, вспоминая о том, как мужчина резко одёрнул его, когда Пак попытался погладить напуганное животное.       – Да, – Чон только кивнул, вновь вернувшись к приготовлениям, а затем вдруг усмехнулся, через плечо бросив взгляд на хрупкий силуэт, очерченный пробивающимся из окна светом заката. – Потому что если бешенством заболеешь ты, передохнет полстраны.       – Не уверен, что могу заболеть, – с тихим фырканьем ответил Чимин, но спорить не стал. Потому что отчасти Чон был прав: если он потеряет контроль и снова станет лишь зверем, жаждущим убийства, это не приведёт ни к чему хорошему.       Но он не станет. Больше никогда.              

***

             Ночь заволакивала дом тишиной, но тишина эта становилась с каждым днём всё тоньше и тянулась, точно готовая зазвучать струна. Что-то зрело между ними. Зрело уже несколько месяцев – зыбкое, хрупкое и едва уловимое.       Чимин ещё не нашёл этому названия.       – Хён, ты можешь объяснить мне кое-что? – Пак присел на край кровати мужчины и, не дожидаясь разрешения, забрался на ту с ногами, подтянув колени к груди.       Он часто делал так в последнее время. Приходил и просто сидел рядом, жался к плечу человека, пока тот читал на ночь книгу, слушал мерное дыхание. Кончики пальцев в такие моменты покалывало – не болезненно, но ощутимо – и тянуло подобраться ещё ближе: прикоснуться, ощутить горький запах дыма от волос, почувствовать на губах дрожь чужого пульса.       Это не было проявлением голода. Но отчего-то пугало не меньше.       – Как называется, когда людей тянет друг к другу? – Чимин был абсолютно серьёзен, задавая вопрос, который мучал его уже несколько дней. Пусть он не был человеком, но его тянуло, а со зверем этого никогда не случалось. Это должно было быть что-то человеческое, и Хосок уж точно должен был знать, что. Иногда парню казалось, что тот знал абсолютно всё.       – Что ты имеешь в виду? – с вечным спокойствием переспросил Чон, подняв взгляд от книги к настороженно замершей рядом фигурке. В тёплом свете лампы волосы Пака казались золотистыми, а в обычно холодных глазах плясали тёплые искры. Но иным теперь в нём было что-то ещё.       – Когда люди хотят быть рядом с другими людьми, быть ближе, – попытался объяснить Чимин, но тут же почувствовал, что говорит неправильные, совсем неподходящие слова. Они не отражали сути того, о чём он пытался спросить – но других, более подходящих, отчего-то не находилось.       Хосок тихо хмыкнул и лишь склонил голову набок, глядя на вдруг оробевшего парня. Он понимал, что Пак имел в виду. Понимал, потому что сам чувствовал то же самое – не впервые в своей жизни, но в первый раз за долгие годы. Тёплое, опасливое и в их случае опасное чувство, которого Чон не мог отрицать.       – Любовь? – предположил он так просто, будто ничего очевидней и быть не могло, но Чимин лишь нахмурился в ответ       – Что такое любовь? – спросил Пак так же, как раньше спрашивал о том, что такое интернет, и кино, и грабли в сарае за домом. Так же, как спрашивал когда-то о радости или сочувствии.       Но на этот раз Хосок не мог объяснить это так же просто. Потому что чувство, которое он должен был описать, совсем не было простым. Оно было, наверное, даже слишком запутанным. Его причины лежали где-то в необозримой темноте, оно начиналось, как тихая музыка, которой поначалу не замечаешь. Оно было привязанностью, и желанием помочь, позаботиться, научить, и верой в человечность, и радостью видеть – и вместе с тем было чем-то совершенно иным, намного большим.       Мужчина отложил книгу и повернулся к юноше, что по-прежнему смотрел на него в ожидании объяснения. Придвинулся ближе, наклонился и коснулся его губ своими – быстро, почти бегло, но с какой-то сдержанной, словно спрашивающей разрешения лаской. Глаза Пака расширились от удивления, но он не отшатнулся.       – Приятно? – поинтересовался Чон мгновение спустя и, когда Чимин выдохнул совсем тихое, неуверенное ещё «да», снова наклонился ближе, чтобы заглянуть в глаза. – Это любовь.       Прежде чем Пак успел бы задать уже повисший между ними вопрос «и всё?», Хосок снова коротко чмокнул его в губы, чтобы не дать прервать себя, и, пользуясь чужой растерянностью, ладонью накрыл щёку парня. Провёл пальцами по холодной коже, скользнул к шее и осторожно коснулся вновь отросших волос, мягко убрав их за плечо.       – Это тоже любовь, – продолжил, а после подался ещё ближе, осторожно обняв за плечи. Щека мужчины скользнула по щеке Пака, тепло и тесно, и парень поспешил вернуть этот жест. Такая близость была ровно тем, что он имел в виду – тем, куда его тянуло все эти дни. – Когда вот так – достаточно, это любовь, – шепнул Чон и, не отстраняясь, чуть повернул голову, носом уткнувшись во вспушившиеся волосы.       Прикосновение скользнуло ниже, дыхание омыло шею сзади, и Чимин едва заметно вздрогнул: по позвоночнику пробежала волна колких мурашек. Но это всё ещё было… приятно. Хосок губами коснулся его шеи, оставил несколько поцелуев, опустившись к плечу, и медленно выдохнул.       – Когда хочется больше – тоже любовь, – отстранившись, признал Чон, а после вдруг слабо улыбнулся, будто смеялся над самим собой за эту вдруг напавшую неспособность подбирать верные слова. – Но когда я просто смотрю на тебя, это тоже любовь, – его пальцы вновь скользнули по скуле парня, прежде чем совсем прервать прикосновение. – Это сложно понять.       – Мне кажется, я понимаю, – Чимин качнул головой и сам подался ближе, находя чужую ладонь. Потому что так хотелось. Потому что, наверное, это тоже было частью того, что человек называл любовью.       Смутное, сложное чувство – она выросла из благодарности и нежелания навредить. Смешалась с доверием, перепуталась со странной преданностью, природы которой Пак так и не смог объяснить. В ней тоже было что-то звериное, что-то более глубокое, чем попытка быть человеком. И впервые – что-то более сильное, чем голод.       Их губы снова встретились, на этот раз задержавшись, а после столкнулись ещё и ещё раз – мягко, без спешки, но с прежней осторожностью. Ладони Хосока скользнули под футболку, трепетно-горячие на вечно холодной коже, что постепенно распалялась под прикосновениями.       Вскоре лишняя ткань соскользнула на пол, и болезненно худое тело укрыл зыбкий свет лампы, ничуть не пряча от исследующего его взгляда. Чон целовал плечи и рёбра, даже ладони, гладил незаметные, но жёсткие на ощупь мышцы и безумно жадно смотрел. Чимин же едва решался коснуться его: хотелось ближе и больше, но он вдруг совершенно забыл, как на самом деле нужно. Или побоялся вспоминать.       – Чимин? – позвал Чон, заметив, как рассеялось чужое внимание, и поднял свободную руку к лицу парня, вынуждая сосредоточить взгляд на себе. – В чём дело? – вечный заботливый вопрос теперь звучал иначе, мягче, внимательнее.       – Я… – Пак замялся, сжался на коленях мужчины и склонил голову, пытаясь скрыть вспыхнувшее волнение, которое наверняка отражалось в глазах. Этот человек слишком хорошо умел читать его. – Я б-боюсь… Боюсь сделать что-то не так.       Зверь боялся вновь поддаться инстинктам. Привычке. Желанию насытиться так же, как насыщался когда-то – вобрать в себя без остатка. Он ужасно боялся невольно причинить Хосоку боль.       – У тебя никогда не было близости? – ответ казался Чону очевидным, но в глазах парня вдруг отразилась боль, перечеркнувшая возможное незнание.       – Я знаю, как это делается, – невпопад пробормотал Чимин и поджал губы, отгоняя от себя воспоминания. Хриплые стоны, мозолистые пальцы. Белые простыни, залитые кровью. Сиреневая тень выстиранных занавесок на приоткрытом окне.       Он не вернётся к этому. Не станет чудовищем снова. Не из-за… попытки полюбить, как делали это люди.       Хосок ощущал его напряжение. Не как своё собственное, но всё же отчётливо, явно – в натянувшемся, как струна, позвоночнике, в застывших мышцах, в лёгкой дрожи плеч. Что-то подсказывало, что он не хотел знать причины этого неожиданно вернувшегося страха. Он не хотел и быть его причиной. Не хотел навредить тому, кто казался столь хрупким в его руках. Даже если Чон знал, что это не так. Чужая человечность была перед ним слишком уязвимой и хрупкой.       – Нам не обязательно заходить дальше, – напомнил Хосок, и его тон, вечно терпеливый, почти трепетный, бережно вернул Пака в настоящее.       – Я хочу сделать тебе приятно, – Чимин упрямо встряхнул головой, его пальцы сильнее сжались на простынях, но всего на мгновение, после которого он заставил себя расслабиться.       – А себе? Не хочешь сделать приятно? – с лёгкой улыбкой поддел Чон, ожидая, что парень поймёт, но тот лишь нахмурился – принял его слова слишком серьёзно.       – Я… – Пак снова замялся, на этот раз неловко, смущённо, вдруг ощутив неправильность собственного тела слишком ярко. – Я не почувствую. Так же, как боль, – произнёс едва слышно, а после вскинул голову, заглядывая в глаза человека почти с мольбой. – Но я хочу, чтобы тебе было хорошо.       – Любовь, это когда вот так, – ладонь мужчины легко коснулась спины парня, объятья вдруг стали другими, менее жаркими, но не менее тесными, трепетными – как в самый первый раз. Только немного ближе, – тоже достаточно, – напомнил Хосок, притягивая вплотную к себе, чтобы оставить поцелуй на уголке губ. – Мне достаточно просто тебя. Мне уже хорошо.       Чимин тяжело выдохнул, почти всхлипнул, и прижался к его плечу. Носом ткнулся в щёку, зажмурился, ощутив, как отчего-то подступили слёзы, и замер, устроив голову поверх чужого плеча. Пальцы Чона скользили по его спине, ведя какой-то замысловатый, но такой успокаивающий узор, его сердце колотилось у Пака под грудью.       И впервые сердце зверя отвечало точно тем же.              

***

             В тот день зверь сидел на крыльце, не решаясь войти. В уголках его рта осталось немного запёкшейся крови, но руки его дрожали так, словно силы в них не было вовсе. Он привалился к столбику перил, опустил голову и весь сжался, будто ждал удара. Взгляд серых с алыми искрами глаз был уставлен в пространство.       Хосок не стал спрашивать его о том, что случилось, – не сразу. Подошёл ближе, присел перед парнем и осторожно коснулся его рук, привлекая к себе рассеянное внимание. Когда Чимин поднял голову, на его лице отразился давно знакомый мужчине страх, чувство вины и… скорбь.       Ещё ненадолго они застыли в тишине. Ветер, холодный, совсем уже осенний, стенал в кронах леса, его скользящие касания путались в волосах чудовища, то ли стремясь успокоить, то ли наоборот, встрепать посильнее. Всё вокруг будто балансировало на этой тонкой грани: мир был готов расколоться от любого неосторожного движения.       – Чимин, – наконец мягко позвал Чон, тише и осторожней, чем когда угодно раньше. – В чём дело?       Он будто уже знал ответ на свой вопрос. Может, догадывался, может, видел его за ужасом в чужих глазах. И всё же казался спокойным. Зверь слышал его медленный, размеренный пульс. Чувствовал тепло его ладоней поверх своих. И ни капли страха. Только обречённое ожидание момента, когда самое страшное будет сказано вслух.       Когда мир пошатнётся и рухнет.       – Я… – его губы задрожали, и Пак был вынужден вновь опустить голову, чтобы спрятать хоть часть разрывающих его чувств. Он ведь так и не успел научиться с ними справляться. – Я убил… – пробормотал тихо, а затем отчаянно, почти умоляюще заглянул мужчине в глаза: в поисках прощения, или понимания, или чего угодно, в чём нашлось бы хоть немного успокоения теперь. – Я снова убил, хён.              

***

             Он уже смутно помнил, зачем выбрался в город. Запахи людей – пота и плоти – тяжёлым осадком скапливались в лёгких, и ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание и не сойти с ума. Он всё же был ужасно, чудовищно голоден.       Нужно было возвращаться.       Чимин брёл по узким улицам пригорода: хотел выбраться на трассу, что вела из города, чтобы поймать междугородний автобус. Ждать того на автовокзале было подобно пытке – слишком много вокруг было людей, гвалта и запахов. Больше, чем на улицах, где зверь мог хотя бы ненадолго скрыться и перевести дух.       Чей-то отчаянный крик привёл его в сознание. Голос, звонкий от сдерживаемых слёз, взрезал тишину, в которой район вяз, точно насекомое в смоле. Пак сбился с шага, засомневался, но после всё-таки свернул в переулок, из которого доносился теперь лишь невнятный шум.       Люди в таких местах всегда были в большинстве своём омерзительными. Монстру вспомнились бродяги и пьяницы, становившиеся его добычей в первые годы, что он провёл в Кёнсоне. Вспомнились бандиты, от которых он предпочитал держаться подальше. Вспомнились мародёры, явившиеся на его остров.       Мужчина, что прижимал девушку к стене переулка, был чем-то похож на них всех. Не внешне: дородный, он был куда крупнее старых бедняков, и одет был куда лучше, но совсем не имел той особой выправки, какую хранили даже опустившиеся до мародёрства солдаты. И всё же в его глазах таился тот же слепой, животный, бесчеловечный блеск.       – Прекратите, – окликнул мужчину Пак и вздрогнул от звука собственного голоса, эхом отразившегося от стены. С той пластами сходила старая штукатурка, одежда девушки вся была испачкана в зеленовато-белёсой крошке.       Он не знал, почему запомнил это. Не понимал, почему вдруг решил вмешаться. Но он неё пахло страхом, почти отчаяньем, а от мужчины, что нависал над ней – чем-то тяжёлым, давящим и приторно-сладким. От какофонии этих запахов кружилась голова.       Чимин не помнил, что говорил ещё. Не помнил, как девушка вышла из переулка – лишь надеялся, что она сделала это раньше, чем сам он потерял контроль. Что было после, он тоже не помнил: ни как позволил себе снова стать чудовищем, ни как смотрело на него другое чудовище в человеческом обличии.       Помнил только вкус его крови – горький и такой солёный, что сводило скулы. Такова на вкус была жестокость.              

***

             В непроглядно чёрном небе хрипло стрекотал вертолёт. Луч прожектора шарил по поляне перед домом, разрезая темноту загородной ночи. Дальше, у самой границы леса, то и дело мелькали холодные проблески – свет отражался от креплений бронежилетов, тактических очков и стволов оружия.       Чимин понял, что всё это значило, когда только услышал вдали знакомый, отдавшийся застарелым страхом – не его собственным – в самые кости гул лопастей. За ним не могли не прийти.       Теперь зверь стоял у крыльца, подняв руки и спокойно оглядывая затаившихся военных. Они тоже все как один напряжённо смотрели на него. В свете вертолётного прожектора фигура парня казалась совсем хрупкой: ветер прибивал лёгкую ткань футболки к его бокам, тени неестественно подчёркивали и без того заметную худобу. И всё же эти люди боялись его.       Ведь они нашли сбежавшего монстра.       Пак понимал, что, стоит ему двинуться – загрохочут выстрелы. Раньше это никогда не пугало его. Паль царапин была лишь лёгким напоминанием о его власти над собственной жизнью и жизнями этих людей, раны – не более чем секундным неудобством. Он мог превратить сражение против двух десятков явившихся за ним солдат в собственный пир после долгого голодания.       Но теперь всё изменилось. Чимин больше не был безжалостным, загнанным в угол зверем. И он больше не был один.       За его спиной стоял Хосок. Растерянный, напуганный столь грубым вторжением в свою мирную жизнь и действительно хрупкий. Единственная пуля могла оборвать его жизнь – так легко, что жутко было даже представить. Пак отчаянно не хотел представлять. Тем более не хотел видеть, а потому не мог подвергать мужчину такой опасности.       – Хён, – негромко позвал парень, когда гул зависшего на месте вертолёта немного стих, и всё вокруг словно замерло в ожидании. – Иди в дом, пожалуйста.       – Что нахер такое происходит?! – Чон продолжал вглядываться в толпу военных, вдруг появившихся едва не у его порога. Ему пришлось перейти на крик, чтобы перебить давивший на уши мерный шум, но даже так его голос звучал отрывисто и хрипло.       – Неважно. Просто, пожалуйста, иди. Тебе не нужно этого видеть, – настоял Чимин и насторожился, когда от темноты леса отделился силуэт и направился к ним.       Человек шёл через поляну неторопливо, плавно, но чувствовалось, что он напряжён до предела. Оружия при мужчине не было: видно, он понимал, что то не сможет ему помочь, случись что. И всё же он не выглядел так, словно шёл на растерзание зверю. В его взгляде не было страха, только холод.       Человек остановился в нескольких шагах от чудовища – достаточно близко для разговора, но достаточно далеко, чтобы сохранить чувство безопасной дистанции. Он, вероятно, понимал, что всё равно не успеет ничего сделать, если зверь решится напасть, но не подходил ближе. Только придирчиво оглядывал парня перед собой, будто рассчитывал, на что тот на самом деле был способен.       – Я могу опустить руки? – наконец спокойно поинтересовался Чимин, когда взгляд военного, закончив блуждать по его телу, вернулся к лицу. Его не пугало происходящее, но под рёбрами уже начало собираться в тугой холодный комок странное, не знакомое ещё чувство.       Офицер засомневался на секунду, но кивнул. В его глазах мелькнуло и быстро потухло, вновь скрывшись за маской собранности, удивление. Пак медленно опустил руки в карманы штанов и размял плечи: тело, инстинктивно подготовившееся к бою, словно получило команду расслабиться, и мышцы слабо заныли, отозвавшись на неудобное положение.       – Ты разумен, – заключил мужчина, наблюдая за тем, как зверь вёл себя, и нахмурился – столь явное выражение растерянности странно смотрелось на его спокойном лице. – Это меняет дело.       – Ненамного, – Чимин позволил себе усмехнуться. На мгновение улыбка обнажила его клыки, опасно выразительные, и по белой футболке заметались до этого статичные красные огоньки целеуказателей. Люди опасались каждого его движения. – Вы заберёте меня.       – Ты должен понимать, почему тебе нельзя здесь оставаться, – военный покачал головой и очевидно напрягся, ждал реакции на свои слова. Ждал и боялся, пускай пытался скрыть это. – Даже если ты не согласишься, мы увезём тебя. Но вряд ли твоему другу понравится такое зрелище.       Монстр сорвался с места раньше, чем успел бы задуматься. Злость, мгновенная, как вспышка молнии, и столь же разрушительная, полыхнула в глубине его глаз и самой его сути: он не мог позволить никому из этих людей угрожать его человеку. Хосок не должен был пострадать из-за собственной наивной доброты, заставившей его дать приют чудовищу.       В два быстрых шага преодолев разделявшее его с мужчиной расстояние, Пак схватил того за ворот формы и рванул на себя. На лице военного отразился ужас, а его сердце заколотилось так отчаянно, что зверь мог услышать его сладостно сбивчивый ритм даже сквозь грохот вертолётных лопастей. От кожи офицера пахло живым теплом, оружием и человечиной – слишком отчётливо и знакомо.       Десятилетия назад монстр жрал таких же, как он, сотнями за раз и упивался солёным вкусом их крови.       – Вы даже не представляете себе, в насколько опасную игру играете со мной, – голос Чимина был больше похож на рокот отдалённой грозы, и нёс в себе столько же предупреждения. – Если хоть кто-то тронет его хоть пальцем, я устрою пир на ваших костях, пока вы будете ещё живы. Боль имеет очень интересный вкус.       Воздух на поляне стал густым и тяжёлым – угроза повисла в нём, медленно-медленно оседая в умах каждого, кто её услышал. Пак, говоривший шёпотом, позаботился, чтобы её услышали абсолютно все. Он не хотел всего этого, не хотел убивать и не хотел вновь превращаться в чудовище. Но позволить кому-то навредить Хосоку он просто не мог.       – Нам только нужно, чтобы ты уехал с нами, – примирительно пробормотал офицер, опасаясь, кажется, даже дышать в хватке чудовища, и осторожно коснулся его ладоней, прося отпустить. – Этот человек подпишет соглашение о неразглашении, и больше его никто не побеспокоит.       Зверь вгляделся в военного в попытке понять, не лжёт ли тот, затем разжал пальцы и отступил на шаг. Пак чувствовал, что был вынужден доверять его словам. В конце концов, более он ничего не мог сделать для Хосока – только исчезнуть тихо и быстро, неся с собой как можно меньше разрушений.       – Мне нужно с ним попрощаться, – бросил Чимин с лёгким раздражением, будто чувствовал, что его уже торопили, и, не дожидаясь разрешения, направился к дому.       Хосок по-прежнему стоял на крыльце, бессильно привалившись к дверному косяку. В его взгляде Пак встретил понимание и боль, которая отозвалась в нём самом – глубже, чем любая физическая. Чимин ненадолго обнял мужчину за плечи, зажмурился, спрятав голову у его плеча, и слабо вздрогнул, когда чужие руки коснулись его в ответ всё с той же, ничуть не изменившейся за годы – не изменившейся даже теперь – бережностью.       – Пожалуйста, просто забудь обо мне, – прошептал Пак, подняв взгляд, и, обхватив ладонями лицо человека, всего на секунду заглянул ему в глаза – проклятые зелёные глаза, наполненные тоской. – Так будет лучше всего.       – Чимин, я не смогу, – произнёс Хосок так просто, будто это было самым очевидным ответом: он не сможет вызвать дождь силой собственного желания и так же не сможет отказаться от того, что вот-вот станет лишь воспоминанием; губы тронула слабая, безрадостная улыбка, смысла которой зверь так и не смог понять.       – Я чудовище, хён, зверь, которого они создали. Я… – Чимин захлебнулся в судорожных словах и осёкся, отчаянно замотал головой, пытаясь объяснить то, во что мужчина так и не согласился поверить за прошедшие годы, – всё равно, что бешеная собака, – закончил совсем тихо и, пресекая попытку сказать «нет», приложил палец к его губам. – Будет лучше, если они заберут меня. Правда.       По спине Пака по-прежнему метались красные огни целеуказателей, ветер трепал белоснежные волосы, бросая пряди в лицо, а серые глаза поблёскивали сталью в свете вертолётного прожектора. Он выглядел, как ожившая катастрофа. Монстр по самой своей сути. И он никогда не смог бы избавиться от этого, пускай рядом с Чоном и научился быть человеком тоже.       Человеческий век всё же был всегда ужасно короток.       – Прощай, – наконец прошептал Чимин и, приподнявшись на носочки, ласково, со всей нежностью, какая только была в его зверином сердце, поцеловал мужчину в лоб, прежде чем наконец отстраниться.       Хосок отпустил его, не сказав ни слова. Только смотрел вслед, пока Пак спускался с крыльца и шёл вместе с офицером к кромке леса, в котором стоял заведённый бронированный автомобиль. Он смотрел ещё долго – даже после того, как исчезли из зарослей последние отблески оружия, а гул вертолёта затих вдали. Продолжал стоять в дверях собственного дома и шарить взглядом по темноте, будто не мог поверить, что всё действительно было кончено.              

***

             Бетонные стены камеры, как и пол, были ледяными, забирая у него тепло, но Чимин почти не замечал этого, как не замечал новых кандалов и цепей, опутавших почти всё его тело. От них остро несло нержавеющей сталью – напоминанием о том, что теперь даже само время не могло освободить его.       Бронированная дверь, отполированная до того, что он видел в ней своё отражение, всё так же открывалась лишь с внешней стороны и в режущем свете потолочных ламп блестела, как водная гладь озерца в солнечный день. Пак молил небеса, чтобы она не открылась больше никогда.       Он больше не хотел убивать для них. Ни для кого. Никогда.       Его брала дремота. Голод, долгие годы сдерживаемый, теперь ломил изнутри рёбра, но отчего-то не забирал сознания, лишь погружая его в глубокий сон – всё более долгий от раза к разу. Чимин не знал, сколько точно прошло времени с тех пор, как он вновь попал в это место. И не хотел знать, впрочем.       Лишь однажды он смог понять, что минуло уже много лет. За толщей стекла в зарешеченном оконце, что выходило из камеры в коридор, мелькнуло знакомое лицо – молодой офицер, что привёз Пака когда-то, теперь совсем поседел и осунулся, словно многолетняя служба выпила его до дна. Во взгляде мужчины, уставленном на монстра, сквозило что-то тягостное, неясное, до странного напоминающее сожаление.       Но это мало волновало чудовище к тому моменту. Его собственный силуэт становился всё тоньше, всё больше он горбился под весом оков. Мертвенно-серые глаза редко теперь встречались с разбитым отсветами отражением.       Когда зверь бросил последний взгляд на фигурку человека в кандалах, прежде чем провалиться в новый, беспробудный сон, он не чувствовал более ни голода, ни тоски, что точила его столь долго. Лишь надеялся, что проснётся вне серых стен.              

***

             На нагретом солнцем причале сидел мужчина. Его глаза были необычного для тех краёв густо-зелёного цвета – как буйство окружавшего его леса, буйство самой жизни. Он смотрел на мир вокруг с выражением человека, чьё сердце было полно доброты, ласковым, но внимательным, и подставлял лицо бережным лучам заката.       Рядом с мужчиной на досках причала лежал крупный пятнистый кот. Животное дремало, изредка просыпаясь лишь для того, чтобы, ластясь, ткнуться в колени своего человека, прижаться к нему поближе, и снова задремать, пока его не разбудит всплеск где-нибудь неподалёку. Тогда зверь поднимал голову и глядел в сторону озера – серые глаза отражались в зеркале водной глади, а после жмурились на яркий свет, рассыпавшийся от неё бликами по всему причалу.       Вдалеке, где-то на другом берегу, стоял старый дом. Никто уже не помнил, кому тот принадлежал когда-то, и никто не наведывался туда. Низкое крыльцо просело от времени, стены обступила молодая поросль леса. Мужчина издали смотрел на дом, и в нём пробуждалось странное чувство. Будто он знал историю, скрытую за выгоревшим на солнце фасадом. Будто уже видел этот закат, и этот лес, и серые глаза с золотыми и алыми искрами.