Когда зацветут Радужные Розы

Небесно-голубая бабочка взмахивает своими хрустальными крылышками. Её пыльца блестит в лучах полуденного солнца, оставляя искрящуюся линию. Эти создания нежны и так хрупки — одно неверное движение, и она больше не взлетит, потому, наверное, кристальные бабочки и пугаются каждого шороха, улетая далеко-далеко и больше не возвращаясь туда, откуда они ушли.     Юноша тщательно просчитал момент — направление ветра, высоту полета, даже скорость своего рывка. Он, словно дикая кошка с горящими глазами, наблюдал за кристальными бабочками, за тем, как красиво они танцевали вокруг ветряных астр. Шаг — их крылья встрепенулись, его сердце замерло, и он стремительно бросился вперед, пока ни одна из них не улетела прочь.     — Стой!     Резкий выкрик из ниоткуда заставил его пошатнуться. Дилюк просчитался, и его вектор прыжка сместился, а гравитация завершила дело, утянув его в густую душистую траву. Сверху на него смотрели кроны древа, даря Долине Ветров безмятежность и покой.     Он услышал шаги и решил притвориться мертвым в ожидании своей новой жертвы. Она двигалась мягко и легко. Вспоминая все уроки Рыцарской школы, Дилюк представил, какой комплекции его жертва, какого пола и внешности, и улыбнулся. Он никогда не забудет её шаги и узнает из тысячи.     Видимо, его план раскусили, так как девушка не торопилась подходить близко. Она застыла на краткий момент, прежде чем сократить дистанцию, и вот она попалась в капкан его объятий.     — Ага! — это был его победный клич, и жертва от неожиданности вскрикнула, ругаясь и трепыхаясь. Так бы могла молить о свободе пойманная бабочка. «Между прочим, ценный алхимический ингредиент», — вздохнул Дилюк.     Некоторое время они просто лежали на траве. Ветер ласкал их кожу, солнце где-то высоко пряталось за проплывающими облаками, и все вокруг говорило о покое и счастье, пока нежные девичьи руки перебирали его алые распущенные волосы. Они могли лежать так вечно, но занятия Ордо Фавониус вот-вот должны были начаться. Им стоило торопиться.     — Как ты собираешься отплатить мне за кристальную бабочку? — Дилюк старался звучать сурово, но в юном голосе проскальзывали нотки озорства, на что она рассмеялась. — Разве я сказал что-то смешное? — он приподнялся на локте. Его волосы упали на лицо, и девушка протянула руку, заправив мешающие пряди. Не теряя момента, Дилюк перехватил её во время жеста. Его ладонь горячая и пылкая отражала жар его сердца, её же, напротив, была так холодна, словно бы сама девушка внутри была соткана изо льдов с её родины, но юноша знал, что внутри неё сердце горит даже ярче, чем его, потому никогда не терял надежды услышать от неё три заветных слова.     «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я. Люблю. Тебя», — произносил он каждый раз, словно молитву, пока его уста пытались согреть её холодные щеки, ледяные руки. Он повторял это снова и снова и никогда не уставал, даже не получая той же искренности в ответ. Однажды Дилюк надеялся, что сможет научить её произносить эти слова, и тогда, он был уверен, весь мир перевернется с ног на голову. Пока они были слишком юны, и он не торопился, кладя целую вечность к её ногам.     — Ну-у… Я не знаю, — девушка пожала плечами, на бледном лице её отразилась невинная мягкость. — Может быть, у тебя есть идеи? — как и всегда, она предоставляла инициативу ему, хотя и сама могла предложить множество вариаций. Возможно, она боялась чего-то, но каждый раз оказывалось, что они оба желали одного и того же.     Дилюк словно этого и ждал. Его взгляд смягчился, когда она удивлённо захлопала ресницами. Он оставил нежный поцелуй на её запястье, прося лишь об одном: — Поцелуй меня.     Щеки девушки медленно порозовели. Она неуверенно потянулась вперёд для поцелуя в щеку, но её губы нашли его — и с тихим охом она тут же отпрянула, словно обожглась о горячий чай.     Некоторое время царила тишина. Они изучали друг друга с затаенным дыханием, словно открыли для себя что-то новое, необычное. К этому нужно было прислушаться, это нужно было услышать, понять и принять. Пока девушка, как пугливая лань, смотрела на Дилюка, сжимая ткань на сердце, словно эмоции душили её, Дилюк смаковал это, помогая новым ощущениям пройти через его тело, и оно волнительно затрепетало в ответ. В его алых глазах загорелся восторг открытия, в её — искра страха.     — Поцелуй меня, — ему мало. Он шепчет хрипло, облизывая пересохшие губы, и тянется к ней.     — Нет, — выдыхает она испуганно.     Дилюк тихо вздохнул, подавляя в своём голосе разочарование, его голова упала вперёд, лоб столкнулся с её лбом, и так они лежали ещё некоторое время, пока юноша не пришёл в себя.     Он плавно отстранился от её тела, оставляя после себя пустоту разочарования.     Он поднялся, отряхнув несуществующую пыль с одежды. В глазах её все еще плескался испуг, и Дилюк отвернулся, не желая видеть это отражение своей вины. Он знал, что торопил события, что ей нужно больше времени, но мальчишеское нетерпение брало верх.     — Прости, — тихо проговорил он, не глядя на неё. – Мне пора. Рыцари не любят опозданий.     Девушка молчала. Дилюк не ждал ответа. Он уже развернулся, намереваясь уйти, когда почувствовал легкое касание к своей руке.     — Подожди.     Он обернулся, и ее глаза, больше не полные страха, встретились с его. Она встала, приблизилась на один шаг и, набравшись смелости, коснулась его щеки.     — Дилюк… — прошептала она, и он услышал в ее голосе то, чего так долго ждал — робкое, но настоящее чувство. — Я тоже… хочу. Но… не сейчас.     Легкая улыбка тронула его губы. Этого было достаточно. Он понимал. И он готов был ждать. Вечность, если потребуется. Он накрыл ее ладонь своей, сжал ее нежно и прошептал в ответ:     — Я понимаю.     Солнце, наконец, прорвалось сквозь облака, заливая долину золотистым светом. В лучах солнца, в объятиях друг друга, они стояли, два юных сердца, связанные обещанием будущего. Впереди ждала целая вечность, чтобы научиться говорить друг другу самые важные слова.     Тишина, повисшая между ними, была наполнена невысказанными обещаниями и робкой надеждой. Дилюк чувствовал, как тепло ее руки согревает не только его кожу, но и душу, успокаивая бушующее внутри него нетерпение. Он понимал, что любовь – это не гонка, а танец, требующий терпения, чуткости и умения слушать не только слова, но и тишину.     Она опустила глаза, словно боясь, что он увидит в них отражение ее сомнений. Дилюк осторожно приподнял ее подбородок, заглядывая в самую глубину ее души. Там, в глубине, он видел не только страх, но и робкое желание, жажду близости, которую она пока не готова была утолить. Он знал, что его задача – не давить, а дать ей почувствовать себя в безопасности, окружить заботой и любовью, чтобы она сама захотела разделить с ним свою жизнь.     Солнце продолжало лить свой золотой свет на долину, освещая каждый листок, каждую травинку, каждый их вздох. Дилюк отпустил ее руку, но не отдалился. Он лишь чуть отошел, давая ей пространство, необходимое для того, чтобы сделать следующий шаг. Он ждал, не говоря ни слова, лишь взглядом выражая всю свою любовь и поддержку.     Она сделала вдох, выпрямилась и посмотрела на него с новой силой в глазах. Больше не было страха, лишь решимость и робкая улыбка.     — Тогда… до вечера? — прошептала она, и в ее голосе звучала надежда.     — До вечера, — ответил Дилюк, и его улыбка была наполнена теплом и предвкушением. Он знал, что это только начало их истории, долгой и прекрасной истории любви.     — Ты летаешь в облаках уже которую минуту. Ничего не хочешь мне сказать? — глубокий мягкий голос отца ворвался в мысли Дилюка, заставляя его спуститься с небес на землю.     Юноша быстро спохватился, взяв себя в руки. Рыцарь его уровня не должен удивляться, когда его застают врасплох, вместо этого он должен холодно оценить ситуацию и перехватить инициативу в свои руки, однако как только он гордо выпрямился, набрал полную грудь воздуха и поднял взгляд, вся его решимость растаяла в одно мгновение под испытующим взглядом отца. Улыбка на его лице была теплой, но в то же время искры в алых глазах таили в себе загадочность, словно он говорил «даже не пытайся, Дилюк, я всё о тебе знаю», и Дилюк шумно выдохнул. Его плечи поникли под давлением отца, и он выпалил всё как на духу, без утайки:     — Да, отец, мы целовались. — голос Дилюка был ровным и смиренным. Избегая встречаться взглядом с Крепусом, он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки от волнения. Дилюк не видел, но ощущал, как щеки его покрывает густой румянец, словно бы он был маленьким мальчиком, признающимся в своих поступках, а не взрослым рыцарем, готовым нести ответственность за каждый свой шаг.     Крепус молчал долгое время.     Карета двигалась в своём неспешном ритме, и он понимал, что у них есть ещё как минимум пол часа на разговор по душам. Мужчина скрестил руки на груди, откидывая голову назад. Его взгляд был устремлен в пламенеющий закат на фоне мельниц Мондштадта.     Дилюк же весь извелся, гадая что скажет отец и как прокомментирует поступок своего сына. Всё-таки хоть он и стал капитаном кавалерии в столь юном возрасте, нельзя было забывать, что иногда подростки в четырнадцать лет могут поступать опрометчиво и один неверный шаг в пылу эмоций может сломать судьбу. Крепус обдумывал каждое свое слово, его речь текла как неспешный ручей весной, когда он говорил:     — Нам было шестнадцать, когда мы поняли, что готовы совершить следующий шаг в наше совместное будущее. — Дилюк поднял голову в удивлении. Крепус словно был далеко от него, дымка воспоминаний окутала его алые глаза, придавая им глубокий оттенок тоски и меланхолии по прошлому. — В тот день я был на седьмом небе от счастья и казалось, что никто и ничто не способно помешать нам. Я помню, как вместе мы строили замки, правда, мы не знали, что они окажутся воздушными. — Дилюк не совсем понимал какую мысль хочет до него донести отец. Он слушал внимательно, не перебивая, понимая, что речь идёт о его матери. От того с какой печалью говорил Крепус сердце юноши затрепетало, словно бы он сам невероятно скучал по той, кого никогда не видел. Вероятно, он скучал именно по тому, что не чувствовал тепла, которое она могла бы подарить, не видел её глаз, смотрящих с любовью, и не слышал слов, наполненных гордостью за своего сына. Ах, как бы он хотел познать материнскую заботу.     На минуту карета погрузилась в полную тишину. Крепус продолжил, переведя взгляд на своего сына.     — Когда ты родился, ей было всего лишь восемнадцать. Она погибла при родах. Как позже выяснилось, её организм был слишком слаб, чтобы выдержать такую нагрузку.     Дилюк поджал губы. Его сердце наполнилось виной за смерть матери. Он сжал кулаки от осознания, что его день рождения так же знаменует собой смерть близкого человека. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но Крепус положил свою руку на его в поддерживающем жесте.     — Я никогда не хотел заставлять тебя чувствовать себя виновным в том, что случилось, потому никогда не говорил об этом. В этом нет твоей вины, и я безумно рад, что она подарила мне такого великолепного сына, как ты. Когда я смотрю на тебя, я вспоминаю её. Вы так похожи своим внутренним огнём, способным зажечь этот мир. Пожалуйста, всегда береги его и... Кхм. — Крепус решительно нахмурился, привлекая внимание сына чуть тихим и более строгим голосом. — Используй презервативы. Хотя бы до лет восемнадцати.     — Отец!     Дилюк покраснел еще сильнее, на этот раз от смущения. Слова отца, хоть и были полны любви и поддержки, все равно застали его врасплох. Он ожидал чего угодно, только не этого. Ему казалось, что отец будет читать ему мораль о рыцарской чести, о долге перед Ордо Фавониус или о том, как рано ему еще думать о таких вещах. Но вместо этого Крепус поделился личной историей и дал практический совет.     Юноша опустил взгляд, не зная, что ответить. Он чувствовал себя неловко и одновременно тронутым. С одной стороны, ему было приятно знать, что отец доверяет ему настолько, что готов говорить на такие темы. С другой стороны, сама мысль о… этом… заставляла его щеки гореть.     — Я… я понимаю, отец, — пробормотал Дилюк, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я буду осторожен.     Крепус улыбнулся, видя смущение сына. Он знал, что разговор был непростым, но важным. Он хотел, чтобы Дилюк знал, что он может прийти к нему с любым вопросом и получить честный ответ, даже если этот вопрос касается таких деликатных тем. Он хотел, чтобы его сын рос ответственным и уважающим себя человеком.     Крепус тихо засмеялся, видя замешательство сына. Ему вспомнились собственные юношеские годы, полные страсти и смятения. Он прекрасно понимал, через что сейчас проходит Дилюк, и хотел быть рядом, чтобы направить его, а не оттолкнуть.     — Не стоит так смущаться, Дилюк, — мягко сказал Крепус, — это естественная часть жизни. Главное — помнить об ответственности и уважении к себе и к партнеру. И, конечно, не забывать о предосторожностях.     Дилюк поднял взгляд, немного успокоившись. Он увидел в глазах отца не осуждение, а понимание и поддержку. Это помогло ему немного расслабиться и почувствовать себя более уверенно.     — Спасибо, отец, — искренне произнес Дилюк. — Мне было важно услышать это от тебя.     Крепус кивнул, довольный тем, что разговор прошел именно так, как он и надеялся. Закат продолжал окрашивать небо в яркие цвета, а мельницы Мондштадта неспешно вращались, словно свидетельствуя о важном моменте в жизни отца и сына. Этот разговор, несомненно, укрепит их связь и поможет Дилюку вырасти в ответственного и достойного человека. Карета продолжала свой путь, везя их домой, в поместье Рагнвиндр, где их ждала спокойная и размеренная жизнь, но теперь, после этого откровенного разговора, их отношения стали еще глубже и доверительнее.     Дилюк откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как тяжесть уходит с плеч. Он осознал, что отец не только понимает его, но и доверяет ему, видит в нем взрослого человека, способного принимать собственные решения. Это было важнее, чем любые наставления или предостережения.     В поместье Рагнвиндр их встретила привычная тишина и умиротворение. Крепус, как всегда, занялся делами винокурни, а Дилюк ушел в свою комнату, чтобы обдумать произошедший разговор. Он понял, что отцовская поддержка — это не только слова, но и возможность быть собой, не бояться осуждения и ошибок.     С тех пор Дилюк стал чаще делиться с отцом своими мыслями и переживаниями. Крепус, в свою очередь, старался быть не просто отцом, а другом и наставником. Они вместе обсуждали дела винокурни, политическую обстановку в Мондштадте и даже личные вопросы.     Их связь крепла с каждым днем, превращаясь в настоящую дружбу, основанную на взаимном уважении и доверии. Дилюк понимал, что ему очень повезло с отцом, и старался быть достойным его любви и заботы.     Время шло, и Дилюк все больше погружался в управление винокурней, перенимая у отца опыт и знания. Он не боялся предлагать новые идеи, экспериментировать с сортами винограда и технологиями производства. Крепус всегда поддерживал его начинания, даже если они казались рискованными. Он верил в потенциал сына и давал ему свободу действий, но при этом всегда был рядом, готовый подсказать и помочь.     Дилюк чувствовал себя все более уверенно в роли наследника Рагнвиндр. Он понимал, что на его плечах лежит большая ответственность, но не боялся ее. Он знал, что отец всегда будет рядом, готовый поддержать и направить. Эта уверенность давала ему силы двигаться вперед, развивать винокурню и делать ее лучше.     В один из вечеров, сидя у камина в кабинете Крепуса, Дилюк заговорил о своих планах на будущее. Он рассказал о том, как видит развитие винокурни через несколько лет, какие новые рынки планирует осваивать и какие сорта вина хочет создать, а также как будет оттачивать свое мастерство владения клинком, чтобы вечно стоять на страже своей родины. Крепус слушал его с интересом и гордостью. Он видел, что его сын вырос не только физически, но и морально, превратившись в настоящего лидера и стратега.     Закончив свой рассказ, Дилюк посмотрел на отца и увидел в его глазах одобрение и восхищение. Крепус улыбнулся и сказал: «Я горжусь тобой, сын. Ты превзошел все мои ожидания. Я уверен, что ты сможешь сделать наше имя Рагнвиндр еще более процветающим и знаменитым». Эти слова стали для Дилюка лучшей наградой и стимулом двигаться вперед, к новым вершинам.     Казалось ничто не может разрушить его идилию, пока в один из дней на их семью не обрушилось великое несчастье. Это был его восемнадцатый день рождения. Он, Кэйа и отец так готовились к нему, словно к очередной ярмарке презетанции винных напитков. Дилюк был на высоте, ведь рядом с ним были люди, которых он ценил и уважал больше всего, и в этот вечер они все соберутся, и тогда он огласит очень-очень важную для него вещь.     Юноша взволнованно вздохнул, поправляя свой воротник рубашки. Он ещё раз посмотрел в зеркало, чтобы убедиться, что всё находится на своих местах. Что пуговицы не кривые, галстук туго затянут, а волосы не пушатся, словно растопыренная мокрая швабра. Сегодня ему исполнится восемнадцать и сегодня он сделает предложение руки и сердца той, что давно пустила корни в его сердце.     Кольцо лежало в коробке, украшенное сверкающими кристалами. Оно было таким же тонким и элегантным, как и пальцы его возлюбленной. Он был уверен, что эти камни подходят к её глазам — такие же холодные, но по-своему яркие и теплые, когда она улыбалась.     Когда карета была подана, Дилюк отправился в Мондштадт.     В его глазах лишь пустота. Он больше не способен чувствовать эмоции, он больше не способен гореть так ярко, как прежде.     Дилюк улыбнулся и поднял бокал виноградного сока. Таверна была полна гомоном поздравляющих его коллег, брата, любимой девушки. Она сидела рядом, и он знал, что она чувствует себя неловко. Ей нужно было дать время, чтобы прийти в себя, привыкнуть и перестать нервничать. Его рука нащупала заветное кольцо в кармане. Когда он поймет, что она расслабилась, он сделает ей предложение. И тогда...     Вместо улыбки на её бледном лице отразилась печаль. Слезы наполнили её прекрасные глаза цвета *****. Тонкие губы задрожали от сдерживаемого рыдания. В своём отчаянии она была похожа на невинного ребенка, но сердце Дилюка больше не способно было ощущать что-либо, кроме пустоты. Он желал лишь одного — наполнить его пламенем мести.     Она схватила его за руку так отчаянно, словно бы он был её единственным лучом света и без него она умрёт. Дилюк ухмыльнулся. Впрочем, так оно и было. Такая ледяная девушка ни с кем за свою жизнь так и не построила здоровых крепких отношений. Рядом с ней был только он, но теперь, когда он смотрел на неё, он не мог чувствовать тот же прежний трепет, лишь презрение и неприязнь. Он ненавидел её жалкие слезы и то, как она выглядела. Он ненавидел в ней всё. И только сейчас его глаза стали выдеть картину яснее прежнего. Он её не любил. Это были лишь эмоции не познавшего жизнь юнца. Какая жалость.     — Это... Это так трогательно. Я правда не знаю что сказать. — она дрожит от волнения перед ним. По девичьим щекам текут слезы, но не печали, а радости. Она смущённо прячет свой румянец за ладонями, словно пытаясь сбежать. Он чувствует её радость, скрытую за робкостью, медленно поднимается с колена, чтобы обнять и прижать к своей крепкой груди, словно пряча от посторонних глаз. Вокруг лишь проскальзывает шепот «какая же она милашка». Его губы находят её висок в поцелуе, и он шепчет ей на ухо: — Давай уйдём отсюда. Вместе.     Она тихо кивает в ответ и... цепляется за его руку отчаяннее прежнего... её нежная рука с блестящим колечком оказывается в его крепкой и надежной. Она знает, что он никогда не отпустит её и всегда будет рядом. — Ты обещал мне!     Он холодно смотрит на её попытки удержать его. Дилюк тянет руку из её крепкого хвата сначала легко, затем более настойчиво. Его глаза требовательно горят, когда она не отпускает его.     — Отпусти. — приказывает он.     — Нет. — мотает головой она. — Либо возьми меня с собой.     — Не глупи. Ты даже оружие держать в руках не можешь. Какая от тебя польза? — его слова ранят её, но девушка не отпускает его. Она пытается сказать ему что-то ещё, но Дилюк не настроен продолжать этот спектакль. На его бедре блестит Глаз Порчи, взывая наполнить кровью его врагов, и он грубо вырывается из её хватки. — Забудь меня и всё, что было. Я поторопил события.     Не говоря ни слова больше, Дилюк покидает винокурню, оставляя за собой лишь аромат. Девушка не в силах сделать ни шагу. Безвольной куклой она падает на колени, прикрывая лицо руками и позволяя своей боли вырваться громкими рыданиями. Он покинул её и унёс с собой свет. Жажда мести за смерть своего отца наполнила его сердце, вытеснив все прочие чувства. Он отринул её любовь, он уничтожил их с Кэйа братские узы, он бросил город, который поклялся защищать, рыцарскую честь и долг перед их семейным делом. Боль рвала её сердце, и она понимала, что он не вернется.     В ярости она стащила со своего пальца кольцо и бросила в камин, желая вытеснить его из своего сердца так же легко, как он сделал это с ней.     — Я больше никого не хочу любить. — шепчет она сквозь слёзы, ощущая как медленно покрывается льдом сердце в груди.