Петля из синих звёзд

Острый, нарочитый взгляд скользнул по лицу напротив. Парочка маленьких синяков украшали подбородок, скатываясь ближе к шее, где их становилось всё больше. Они багровым следом очерчивали круг по бледной коже, напоминая петлю – тонкую, состоящую из лопнувших сосудов, которые сейчас были похожи на звёзды. Ресницы мелко дрожали, когда их обладатель смотрел в ответ – холодно, но где-то в глубине с долей возмущения к тому, что уж слишком выразительно его поедают взглядом. Громкий вздох вырвался из груди Натаниэля, когда он не выдержал и сложил руки на груди. Очевидно, было видно, что это ему даётся нелегко, но он не жаловался, продолжая эту глупую, немую перепалку. В кабинете, окутанном тёмной пеленой, трудно было различить высокую фигуру напротив, а глубокие глаза и вовсе исчезали в бездне. Они будто черные дыры – поглощали окружающую тьму, заставляя невольно глотнуть спёртый воздух, пропитанный табачным дымом – последнее, чего хотелось сейчас ощущать. Веснински мечтал о свежем вечернем воздухе, который наполнил бы его лёгкие, насильно лишённые кислорода всего пару часов назад. Выразительно поднятая бровь Ичиро стала последней каплей. Скроешь – зароешь себя в могилу. Но рассказывать о причинах этой палитры на лице и шее не хотелось – это он ещё не видел следов на всём теле. Поэтому единственным оправданием стала уже привычная фраза «кое-что пошло не по плану», за которой последовала глупая усмешка с хитрым прищуром, будто так и надо. Подошва лакированных ботинок зашаркала в его сторону через пару минут молчания. Убедившись, что больше Натаниэль ничего не намерен сказать, Морияма лишь раздосадованно поплёлся к нему, на лету ухватывая его острый подбородок, вызвав тихое шипение. Веснински закатил глаза, наблюдая, как Ичиро без стыда рассматривает россыпь ранений на его лице и шее. Пальцы сжались чуть сильнее, заставив кожу под ними побелеть, словно выжимая из него не только боль, но и спрятанную за шипением правду. Его дыхание, тяжёлое и пропитанное дымом, смешивалось с прерывистым ритмом Натаниэля — два разных темпа сталкивались в пространстве, где даже тени казались соучастниками. — Ты правда думаешь, что это сработает? — голос Мориямы прорвал тишину, низкий и скрипящий от накатившего раздражения. — Эти... следы на шее кричат громче твоих слов. Он отпустил подбородок, оставив на его месте алый отпечаток, и провёл ладонью вдоль багрового ожерелья синяков, будто считывая невидимые письмена. Каждое прикосновение заставляло Натаниэля замирать, словно птица в когтях хищника. Но взгляд его не гас — лишь сужался, отражая вспышки упрямства. Ичиро отступил на шаг, растворяясь в полумраке. Веснински показалось, что тот распадается на куски в этой густой мгле, становясь её частью. Он ощущал, как тело окутывает этот густой воздух, сжимая в своих тисках до хруста костей – он не мог сдвинуться с места, пытаясь разглядеть, как руки японца тянутся к шторе. Через пару секунд она распахнулась, заставляя невольно прищуриться. Лунный свет ворвался в кабинет, превращая тени в клинки, пронзающие своим тонким остриями его тело. Он был словно главным достоянием – полностью повреждённым, но стоящим так твёрдо и уверенно, что не было и сомнения в том, почему Веснински остаётся единственной правой рукой своего Господина. Теперь его синяки мерцали синевой, как глубинные воды, а в глазах Мориямы наконец-то проступило что-то кроме тьмы — холодное любопытство хищника, учуявшего кровь. — Планы ломаются, — прошипел Натаниэль, впервые нарушая немоту, — но не люди. Уголок губ Ичиро дрогнул, натягиваясь в подобие улыбки, лишённой тепла. Он достал из кармана смятую пачку сигарет и медленно зажёг одну из них. Огонёк дрожал между ними, освещая его привычное холодное выражение лица, скрывающее много скелетов в шкафу – старую историю, которую Натаниэль знал, но никогда не решался затрагивать. — Люди ломаются первыми, — выдохнул Морияма, выпуская кольцо дыма ему в лицо, — особенно те, кто прячет трещины. Натаниэль почувствовал, как в груди закололо от этих слов. Они разливались по сосудам жидким свинцом. Он знал, что Ичиро прав — трещины всегда выдавали слабость, и он не мог позволить себе быть уязвимым. Не в этот момент, когда дым висел между ними тяжёлой вуалью, пропитанной запахом гари и чего-то металлического. – Я не собираюсь ломаться. Я просто... адаптируюсь. — произнёс он, стараясь придать голосу уверенность, которая ускользала от него, ударяясь о невидимую преграду. Ичиро, казалось, не верил ни единому его слову. Его пальцы медленно провели по краю стола, очерчивая скользкий след по ровной поверхности, но всё это время он смотрел на Веснински, не моргая, медленно ведя подушечками по дереву – нежно, но с долей жёсткости. Натаниэль невольно задержал на них взгляд, слышал преломлённый, совсем тихий скрип ногтей, но фантазия уже рисовала картину, как эти пальцы вновь проходят по его коже, давя на синяки, алеющие на его тонкой шее. Он очерчивал руку почти жадным, но опасливым взглядом, медленно поднимаясь к лицу, но после задержал дыхание, ощущая тяжесть в груди. Острые лезвия глаз Мориямы сверкали в полумраке, окутывали Натаниэля, подчиняя его волю даже в таком немом жесте. Проницательный взгляд словно искал правду, но Веснински всеми силами держался молодцом, поддерживая напряжённый зрительный контакт. — Адаптация — это хороший план, — медленно произнёс Морияма, его голос стекал по позвоночнику ледяными каплями, — но иногда она требует жертв. Ты готов заплатить цену? Натаниэль стиснул зубы. Глаза начали метаться, желая найти путь к отступлению. Губы слиплись от сухости, когда он пытался отыскать в полутьме хоть намёк на слабину в каменном лице Мориямы. Пальцы впились в предплечья, оставляя синяки сквозь ткань — физическая боль как якорь, удерживающий от бегства. Он не хотел позволить этому разговору перейти в открытое сопротивление, которое воспротивит их рабочим отношениям. – Я готов делать всё необходимое для достижения цели, – произнёс он с решимостью, но внутренний голос шептал ему о том, что он сам давно не ощущает, когда переступает эту грань. Постоянные жертвы не приносили ничего, кроме пустоты. Он наблюдал, как люди кричали, когда распарывал им брюхо, копаясь в кишках, видел во множестве глаз, как жизнь медленно покидает их, а чужой взор – всегда стеклянный и обвиняющий, был устремлён на него с ненавистной тоской, осквернением, которое въедалось в его плоть, становясь частью его самого. Он был создан из их бесконечных мольб, усопших и уже давно позабытых просьб прекратить, хрипов, переходящих в бульканье, когда кровь густыми линиями стекала по подбородку, медленно ведя свой разгорячённый след по шее. Он казался куклой, которой руководят где-то сверху. Дёргают за нитки, посылая его тело от одного угла к другому, пока руки делали всё на автомате, а инородные звуки превращались в белый шум. Натаниэль отвёл глаза, медленно искра начала исчезать из его глаз, превращаясь в безжизненную, заполнённую холодом пелену. Чужое присутствие было единственным, что оставляло его разум здесь. И, без сомнений, он был готов занести нож, если это потребуется. Ичиро двинулся внезапно — тигр, нарушающий дистанцию одним плавным рывком. Запах табака и сандалового масла ударил в ноздри, смешиваясь с медным привкусом ужаса. Он наклонился ближе, его дыхание было холодным и насыщенным. Смятение охватывало Веснински всё сильнее с каждой секундой, прежде чем он ощутил, как что-то тёплое, тлеющее касается его нижней губы. Повеяло спёртым запахом, от которого хотелось сморщиться, но твёрдый взгляд Мориямы говорил о том, что лучше принять это подношение без колебаний, поэтому тот, слегка задумавшись, поднимает руку, чтобы ухватить сигарету, но её перехватывают тонкие пальцы, стискивают, будто нарочно говоря о том, что сейчас весь контроль принадлежит его Господину. Боль от сжатия пронзила запястье, но больнее было признать, как тело откликнулось на прикосновение — мурашками, дрожью, предательским учащением пульса. Веснински смиренно приоткрывает рот и ощущает, как никотин медленно захватывает его нёбо, целует внутреннюю сторону щёк, уходя глубже в его тело и оседая в лёгких. — Ты говоришь о жертвах, но знаешь ли ты, что именно ты готов принести в жертву? — шёпот Мориямы скользнул по шее, заставив глотать судорожно. — Или ты просто надеешься на удачу? Сигарета прижалась к губам, тлеющий конец затронул кожу. Ичиро выдохнул дым прямо в лёгкие — медленное удушающее проникновение. Глаза застилало пеленой, но он не отводил взгляда, ловя в полутьме отсветы чего-то дикого, хищного в зрачках Мориямы. Их дыхание смешалось — никотиновое и прерывистое, превращая пространство между в густую, свинцовую массу. — Жертвы... — Ичиро усмехнулся, отступая на шаг, оставляя тело Натаниэля холодным от внезапной потери контакта. — Слепой с факелом в пороховом погребе. Ты даже не видишь, как твой огонь пожирает тебя изнутри. Каждое слово било по нервам точнее клинка. Натаниэль ощутил, как под горлом рубашки выступает липкий пот, а в груди разгорается яростное пламя — стыд, ярость, и что-то ещё... голод. Голод признать, что нити Мориямы уже окутали его глубже, чем он осмеливался допустить. Ичиро смотрит одобряюще, прежде чем удалиться на достаточное расстояние, ведь видит, как напряжены плечи его подопечного. Сейчас хотелось стереть этот ошеломительный беспорядок, пальцами содрать кожу, если потребуется, но привести Натаниэля в чувства. – Я не верю в удачу. - ответил Веснински наконец, придавая голосу всё больше напускной убедительности. – Я верю только в свои способности. Язвительные нотки проскользнули в его голосе, сдавливая их с Ичиро в ещё больший кокон, который своими нитями тянет их обоих по разным полюсам, и это было необходимо, чтобы сохранить хоть какую-то общность, которая разрушалась под гнетущей саркастичностью Веснински. Морияма не моргнул, лишь слегка приподнял подбородок, и Натаниэль ощутил, как лезвие того взгляда скользнуло по его горлу. Ичиро прожигал его взглядом, держал крепко, не упуская из виду. Он присел за свой стол. Скрестив руки, наклонился вперёд, придавая своему лицу выражение, полное проницательности и лёгкой насмешки. Каждое его движение было размеренным, как будто он играл в шахматы, а Натаниэль был всего лишь одной из фигур на его доске. — Способности, говоришь? — произнёс он с лёгкой улыбкой, которая не достигала его глаз. — Но способности без понимания — это лишь инструмент в руках слепца. Ты знаешь, что именно ты хочешь достичь? Или ты просто плывёшь по течению? Его голос звучал как мелодия, полная иронии, и в каждом слове чувствовалась лёгкая насмешка. Он словно пытался раскусить Натаниэля, заглянуть в самую суть его намерений. Вопросы, которые он задавал, были не просто риторическими — они были вызовом. — Ты плывёшь по течению, — продолжил он, растягивая слова, — а я вижу, как пузырьки воздуха вырываются из твоих лёгких... Веснински стиснул челюсть, пытаясь игнорировать жар, ползущий от точки касания вверх по венам. Пальцы Ичиро теперь барабанили по дереву — ритм похоронного марша, в такт которому пульсировала кровь в висках. — Не... — начал он, но голос сорвался на хрип. Морияма поднял бровь, будто ловя это крошечное предательство голосовых связок. — Не надо притворяться, что тебе не нравится этот вкус, — прошептал он, и язык медленно провёл по нижней губе. — Ржавчина на языке... соль страха в горле... Разве это не слаще любой победы? Натаниэль резко вдохнул, чувствуя, как рёбра сжимаются стальными обручами. Где-то в глубине, под грудой трупов своих принципов, что-то заурчало в ответ на этот вызов — тёмное, голодное, жаждущее доказать, что нити Мориямы уже вросли в плоть слишком глубоко, оплетая его суставы. Ичиро подозвал его к себе. Пальцы впились в челюсть Натаниэля, грубо опуская его голову. Запах табака, кожи и пота сплелся в дурманящий коктейль. Губы Мориямы замерли в сантиметре от его рта, продлевая мучительную паузу — приговор без права на отсрочку. Внезапно Ичиро повернул голову на градус, сместив фокус: губы едва коснулись мочки уха Натаниэля, задержались там, выдыхая тёплый поток слов, которые растворились в крови прежде, чем обрели смысл. Рука Мориямы соскользнула с челюсти на ключицу, большой палец нажал на яремную вырезку — тихий намёк на то, как легко можно перекрыть кислород и превратить эту игру в нечто окончательное. Он двинулся резко, как пружина. Тихий отголосок здравого смысла покинул их, как только губы старшего Мориямы коснулись виска. Они провели нежно, едва касаясь, но тёплое дыхание, опалившее кожу, вызвало бурное чувство того, будто тёплое тело окутало чужое полностью, пролезая через поры и разносясь по всему организму. Натаниэль едва не вздрогнул, когда вторая рука огладила его плечо, снимая напряжение. Она сжала его в тисках, очерчивая ногтями красные линии под рубашкой, и Веснински ничего не оставалось, как подчиниться, опуская жилистую, но, тем не менее, худую руку на стол, чтобы удержать равновесие. Он поднял свои глаза – голубизна поглощала лунный свет, превращая зрачки в смесь серебра и лазури. Острый подбородок, на который тот наткнулся взглядом, не был напряжён – напротив, бледная кожа при свете казалась почти утончённой, не стесняясь показать свои жилки, вены, что медленно стекали вниз, под пиджак, будто бы иллюстрируя, что даже при той живой, человечкой слабости, которая проскальзывала под полупрозрачной плотью, она всё равно была неприкосновенной, и даже если кто-то и пытался ухватиться за шею Мориямы, сразу же платился выстрелом точно в лоб, оставляя после себя лишь реки крови, безобразно растекающиеся вокруг. Стопка бумаг рухнула на пол, но звук потонул в хриплом стоне, вырвавшемся из горла. Ичиро прижал его бедром к деревянной поверхности, холод лакированного края врезался в голую кожу. Пальцы Мориямы скользнули вдоль шеи, сдавили кадык — не больно, ровно настолько, чтобы заставить Веснински проглотить воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он хотел было ухватиться за его запястье, но в последнюю минуту сжал стол, пытаясь отклониться назад, чем делал себе только хуже, ведь его Господин поплёлся за ним, почти лениво разглядывая, как на чужих глазах выступили красные сосуды, придавая лицу оттенок страха и безысходности. Каждая прожилка на руке Ичиро пульсировала в такт замедленному дыханию, будто сама плоть наслаждалась процессом, когда глаза напротив застилала плёнка: лунная лазурь в зрачках треснула, обнажив дикий, животный блеск. Веснински рванул вперёд, ногти впились в рукав Мориямы, порвав шёлк с хрустом лопнувших нитей. Но Ичиро лишь приподнял бровь, будто наблюдал за котёнком, царапающим когтями гранит. Веснински захрипел — не от боли, а от ярости, выворачивающей внутренности наизнанку. Воздух стал густым, как ртуть. Каждый глоток раздирал лёгкие, но Натаниэль не смыкал челюстей. Зубы скрежетали, перемалывая молчание в порошок, а свободная рука метнулась к чернильнице, опрокидывая её. Чёрные брызги ударили в стену, превратившись в паутину теней, но Морияма даже не вздрогнул. Его губы скользнули к уху Натаниэля. — Ты дышишь, словно в агонии, — прошептал он, и голос его струился под кожу, – Видишь, не сдаёшься даже в самом пекле. Но помогут ли здесь твои принципы? Веснински пнул его коленом в живот, ощутив мимолётную дрожь мышц под ударом. На миг пальцы ослабли, и он вдохнул — коротко, жадно, — но Ичиро тут же вцепился в его волосы, откинув голову назад. Шейные позвонки затрещали, обнажая горло, бьющееся под кожей, как пойманная птица. Взгляд Мориямы скользнул по пульсирующей артерии, и он улыбнулся — мягко, почти нежно, — прежде чем вдавить в неё свой большой палец. — Почти... почти, — оповестил он, и рука снова сомкнулась. Веснински закашлялся, слюна смешалась с кровью на подбородке. Но смех — хриплый, рваный — вырвался из его груди. Он не знал, чему смеялся. Может, абсурду того, что даже сейчас, когда мир сузился до точек боли и запаха лака, он всё ещё чувствовал ярость. Ярость, которая не гасла. Которая обжигала сильнее, чем пальцы на горле. Он не желал кончать так, но не мог найти пути к отходу, продолжая сдавленно глотать крупицы воздуха, которого становилось всё меньше с каждой секундой. Он наблюдал, как темнеет взгляд Ичиро, как на дне его глаз танцевали черти, которые явно придали смысл этой игре, и Натаниэль не мог подобраться к отгадке, лишь беспомощно наблюдая за фигурой, переграждающей ему свет. Морияма наклонился ближе, и их лбы соприкоснулись. Кожа Ичиро была холодна, а дыхание Натаниэля — неровное, горяче‌е раскалённых углей — смешивалось с его собственным. — Ты всё ещё надеешься на спасение? — слова расползались по стенам кабинета, прерываемые лишь тихим шипением, слетавшим с губ Веснински. — Я делаю это за тем, чтобы показать истинное лицо твоей жертвенности. Ты не всегда сможешь надеяться на себя, Натаниэль. Веснински замер. Слова врезались глубже ногтей, глубже пальцев, сжимавших горло. В них не было лжи — только холодная, отполированная до блеска истина. «Не всегда сможешь надеяться на себя» Лезвие этой фразы прочертило трещину в броне его ярости, и сквозь неё хлынуло осознание, леденящее и обжигающее одновременно. Ичиро не пытался его сломать. Он медленно поворачивал зеркало, заставляя смотреть в бездну, где принципы Натаниэля рассыпались в пыль, обнажая дрожащее нутро. Мышцы дрогнули. Внезапный спазм отчаяния пронзил тело, заставив пальцы судорожно вцепиться в край стола. Лакированное дерево впилось в ладони, но боль лишь подчеркнула абсурдность попыток удержаться за что-то в этом кабинете, превратившемся в клетку. Воздух, пропитанный запахом чернил и металлическим привкусом крови, гудел в ушах, как набат. Он попытался оттолкнуть Ичиро, но тот даже не пошатнулся — лишь пальцы в волосах сомкнулись туже, выгибая шею до хруста. — Ты... ты хочешь, чтобы я признал... — голос рассыпался, превратившись в хриплый шёпот. — Признание — начало смирения, — Морияма наклонился так близко, что ресницы почти касались его кожи. — А ты так яростно цепляешься за гордыню. Страх, острый и первобытный, вскипел в жилах. Не страх смерти — страх разоблачения, как будто с него сорвали кожу, обнажив кровавые мускулы души. Веснински рванулся, слепо, отчаянно, словно загнанный зверь, чувствующий капкан. Колено ударило в ребро Ичиро, ладони впились в его плечи, отталкивая, рвя шёлк, кожу, плоть — но Морияма лишь смеялся, тихо, как скрип старых ветвей. — Беги, — прошипел он, внезапно отпуская хватку. Натаниэль рухнул на пол, спотыкаясь о стопку бумаг. Сердце колотилось, выплескивая адреналин в каждую клетку. Ноги подкашивались, но он полз, цепляясь за ковёр, за ножку кресла, за воздух, ставший вдруг тягучим, как смола. Дверь. Всего десять шагов. Свет фонаря за окном мерцал, как маяк. Ичиро не двинулся. Он наблюдал, опираясь на стол, не сводил глаз с того, как жертва бьётся в его паутине. — Посмотри, как ты дрожишь, — голос Мориямы обволакивал спину Натаниэля, пока тот поднимался на ноги. — Даже сейчас ты веришь, что двери открыты для тебя? Рука Натаниэля сжала медную ручку. Она поддалась с тихим щелчком. Ночной ветер хлестнул в лицо, но за порогом, в длинном коридоре, его ждала лишь всепоглощающая тьма – густая, как дёготь, бездонная, как само отчаяние. Он переступил порог, но обернулся. Ичиро поднял разбитую чернильницу, и капли падали на ковёр, образуя причудливые узоры. — Ты свободен, — сказал он, в голосе звенела горечь, и это прозвучало хуже насмешки. Он шёл, спотыкаясь, но шёл, видя перед собой только точку в том бескрайнем пространстве, которая не имела никакого значения. Веснински опирался на неё лишь для наглядности, для понимания, куда течёт его жизнь. Он делал так с самого раннего возраста, боковым зрением наблюдая, как быстро проносятся события, которые для кого-то имели большую, долгую историю. Значение этой истории он потерял уже очень давно, полагаясь только на верные факты, которые смогли бы защитить его шкуру. Пальцы судорожно дрожали, когда он мчался по городу в самый отдалённый уголок, на самый край, если потребуется сбежать, только бы спрятаться от этого внезапного разоблачения. Свести всё с концами, затонуть в болоте, где циркулировала чужая кровь, окутывая Натаниэля от пят до самой макушки, заставляя захлёбываться в собственных мыслях, пока те без зазрения совести пожирают его душу, оставляя там огромную дыру. В мыслях мелькнули глубокие, тёмные глаза..