он был

Свет в палате был стерильным и безжалостным. Он царапал глаза и подёргивал контуры вещей, словно сомневался в их реальности. Эндрю смотрел в потолок, не мигая. Уже неделю он не говорил ни слова. Ему не нужно было — Нил был рядом. Нил всегда был рядом. Он приходил ночью и сидел у кровати, развернув к нему плечо, как в старые времена, в тихие вечера после игр, когда они делили сигареты и молчание. Он говорил тихо, немного хрипло, и всегда держал Эндрю за запястье, будто боялся, что тот снова уплывёт за грань. — Скоро ты выйдешь, — сказал Нил однажды, легко улыбаясь. — Мы всё исправим. Обещаю. --- Выписка была странной. Врач долго что-то говорил о дозировках, о "перенасыщении" рецепторов, о "галлюцинаторных эпизодах". Эндрю не слушал. Он искал глазами Нила, стоящего обычно у стены, как тень. Но стены были пусты. В коридоре его встретил Кевин. Слишком спокойный. Слишком аккуратный. И слишком вежливый, когда Эндрю спросил: — Где он? Кевин нахмурился. — Кто? — Нил. Где он, Кевин? — Эндрю… Нила нет. Его никогда не было. Слова упали в грудь, как лёд. Эндрю оттолкнул его и пошёл прочь. Он знал, знал, что это ложь. Нил просто ушёл вперёд. Он где-то рядом. Просто нужно найти. Но дней становилось больше, и улицы — тише. Никто не знал Нила. Ни один архив, ни один сайт, ни один телефон. Его имя — пустота. Даже в списке бывших игроков «Лисы» — ничего. Пустое место. — Ты придумал его, — говорила Би, но голос её был как у водяной куклы, без веса. — Он носил синюю повязку, — шептал Эндрю, глядя в зеркало. — У него были шрамы. Он говорил, что ненавидит ложь. Он был... Он был. Но фотографии исчезли. Соцсети — стерты. Даже видеозаписи с матчей — будто кто-то вырезал Нила кадр за кадром, оставив Эндрю с пустыми фрагментами поля. Он начал слышать шаги. По ночам — тихие, стремительные, как всегда ходил Нил. Он чувствовал его запах — смесь пота, мыла и мяты. Однажды проснулся, прижав к груди старую футболку «Лисов», с пятном крови на подоле. Эндрю засмеялся. И не смог остановиться. Он не знал, что страшнее — если Нил никогда не существовал, или если существовал, но его отняли. И в самую тёмную ночь, когда дождь лил стеной, а таблетки валялись на полу, Эндрю увидел его снова. В проёме двери. Мокрый, упрямый, и такой живой. — Я здесь, — сказал Нил. — Но ты должен отпустить. Эндрю встал. Протянул руку. Но коснулся только воздуха. --- Теперь он сидит на скамье у здания стадиона. Смотрит, как ветер гоняет сухие листья. Его пальцы дрожат, но он больше не зовёт. Он знает — тот, кого он любил, был или нет — остался где-то между таблетками, больницей, и пустыми улицами. Ночь пахла дезинфицирующим спиртом и влажной краской. Ветер с улицы стучался в плохо закрытое окно, и где-то далеко, в коридоре, снова зазвонил звонок вызова медсестры. Эндрю лежал на боку, прижавшись лбом к прохладному металлу кроватной рамы, и сжимал в пальцах край одеяла, пока оно не начал рваться от напряжения. Он не спал. Не мог. Потому что это была одна из тех ночей. Когда Нил приходил. Сначала — тень в дверях. Потом лёгкий шорох подошв по полу. И, наконец, голос — хрипловатый, упрямый, живой. — Опять не спишь? Эндрю сжал зубы. Он боялся повернуться. Вдруг — сегодня нет. Вдруг — всё. — Ты должен есть, — продолжал голос. — У тебя лицо провалилось. Слишком худой. Даже Кевин беспокоится. Эндрю медленно обернулся. И — да. Там он. Нил. В темно-синей толстовке, с заломами на рукавах, с зажатыми в руке двумя мандаринами. Он улыбался — чуть криво, будто знал, что это сон, но не хотел уходить. — Ты ненастоящий, — выдохнул Эндрю. — Разве это важно? — тихо. — Ты же меня чувствуешь. Нил подошёл ближе, положил мандарин рядом на тумбочку. Запах цитруса вдруг пробил все фильтры в голове — слишком ярко, слишком живо. Эндрю зажмурился. — Я сойду с ума, — прошептал он. — Ты уже, — сказал Нил, почти мягко. — Но я здесь. До тех пор, пока тебе нужен. Когда Эндрю проснулся утром, комната была пуста. Ни мандаринов, ни запаха, ни вмятины на простыне. Только царапина на запястье — та, что он получил в ту ночь, когда они сбежали от Мориямы и прятались в мотеле на границе. Он помнил, как Нил обматывал его руку старой футболкой. Помнил его пальцы — уверенные, но дрожащие. Помнил голос: «Мы выберемся. Я рядом. Я с тобой». Но если Нила не было — кто же всё это сделал? И почему память о нём болела сильнее, чем всё остальное? Эндрю вышел в коридор босиком. Пол был холодным, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. Ночной Ихствейн был похож на заброшенный корабль — длинные коридоры, неестественная тишина, редкий свет из-под дверей. Он брёл туда, куда ноги вели сами. Может, к медкабинету, может, к выходу. А может — к той комнате, где, как ему казалось, он впервые услышал голос Нила. Тогда он думал, что это просто пациент, пересевший из соседнего крыла. Он запомнил, как тонко дрожал голос, будто человек слишком давно молчал. — Что ты здесь делаешь? — спросил Нил тогда. — Считаю, сколько раз в минуту моргает потолочный свет, — отозвался Эндрю. Тот засмеялся. И с того момента всё начало двигаться: в разговоре, во взглядах, в коротких встречах за ужином. Они играли в молчаливую игру — кто первый исчезнет. Никто не хотел проиграть. Но кто-то всё же исчез. Эндрю знал, что должен прекратить. Он чувствовал, как начинает терять границы. Он слышал, как медсестры говорили между собой: — Он разговаривает сам с собой. Опять. — У него сложный случай. Галлюциногенные реакции на нейролептики. — Он же не первый раз здесь. И точно не последний. Он дошёл до старого крыла. Там, где в стенах всё ещё оставались пятна от краски, и где окна заколачивали на зиму досками. Эндрю остановился у знакомой двери. На ней был номер 310. Его бывшая палата, а может — палата Нила. Он не был уверен. Толкнул дверь. Тишина. Только пыль в воздухе. И его отражение в разбитом зеркале над раковиной. Он подошёл ближе. Вгляделся. И вдруг увидел: на зеркале кто-то ногтем провёл по запотевшему стеклу. Буквы — едва различимые, будто выцарапанные из сна: "Я здесь" Эндрю замер. Дышать стало трудно. Он прислонился лбом к стеклу. Закрыл глаза. — Нил… — прошептал он. И где-то — совсем рядом, будто внутри головы, прозвучал ответ: — Я никогда не уходил. Он стоял у зеркала долго. Не двигаясь, не мигая, не дыша как следует. Каждая секунда тянулась, как век, и в этой остановке времени было что-то до боли родное. Потому что так было всегда — с ним. С Нилом. С тем, кого никто, кроме него, не видел. Эндрю провёл пальцем по запотевшему зеркалу, стирая буквы. Он не хотел, чтобы кто-то ещё увидел. Он не хотел объяснять. Он вышел из палаты и медленно пошёл назад. Не в свою комнату — нет. К лестнице. На крышу. На пятом этаже дверь была не заперта. Ветер бил по лицу, словно пытаясь вытрезвить, заставить проснуться. Город внизу был пуст и глух. Лишь фонари моргали жёлтым, как пульс потерянного мира. Эндрю сел на край. Свесил ноги. Закурил. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы. День, ночь. Всё стиралось. Пока вдруг не почувствовал — движение рядом. Он не обернулся. Просто сказал: — Я знаю, что тебя нет. Ответ не прозвучал сразу. Лишь мягкое касание на плечо. — Но ты ведь всё равно рад меня видеть, — прозвучал голос. И он не выдержал. Повернулся. Нил сидел рядом, ноги тоже свесил вниз, в темноту. Волосы растрёпаны, на щеке свежая царапина. Губы чуть дрожат — от холода или от напряжения, Эндрю не знал. — Ты… — Неважно, кто я. Важно, что ты помнишь. Эндрю закрыл глаза. Вдохнул. — Скажи мне хоть одну правду. Хоть одну. — Ты был не один, — сказал Нил. — Даже если всё это было внутри. Даже если никто больше не знает. Я — был. Для тебя. Этого достаточно? Нет. Да. Он не знал. Он не хотел знать. Когда Эндрю открыл глаза, он был один. Куртка промокла, сигарета потухла. Небо начинало светлеть. Он встал и вернулся в здание. Закрыл за собой дверь. Он не спал больше той ночью. Но впервые за долгое время не чувствовал себя пустым.

***

Эндрю не верил. Не потому, что был наивен. И не потому, что нуждался. Просто... в Нила нельзя было не верить. Он помнил слишком много. Голос. Манеру сидеть, облокотившись локтем на колено. То, как он морщил лоб, когда сосредотачивался. Как перебирал пальцами край повязки, если нервничал. Эти детали нельзя выдумать. Если Нил был лишь галлюцинацией, значит, и реальность — тоже. --- Он начал с малого. Сел за старый ноутбук, пылившийся в углу квартиры, где его оставили после выписки. Подключил интернет. Открыл архивы. Списки игроков. Матчи. Фото. лисы, 20XX–20XX. Там были он, Кевин, Аарон, Мэтт. Даже Ники. Нила не было. Ни на одной командной фотографии. Ни на одном протоколе игры. Значит, стирали тщательно. Эндрю стал искать в обход. Не по официальным источникам — по форумам, фан-базам, соцсетям. Всё, что могли бы выложить студенты или просто случайные зрители. Час. Два. Три. Пальцы дрожали, глаза резало от усталости. И вдруг — вспышка. Фото. Размазанное, шумное. Сделано на старый телефон, но… Толпа. Стадион. Трибуны. В центре — он. Эндрю. И чуть позади — человек в тёмной повязке. Неясно. Размыто. Лица не видно. Но стойка, осанка, рука, зацепившая за пояс — он бы узнал в тысячах. Он зажал экран ладонями, будто боялся, что фото исчезнет. Сердце колотилось в горле. — Ты был, — выдохнул он. — Ты был. Он скачал снимок, распечатал. Повесил на стену. Уперся в него взглядом. Ждал. Молчание. Через два дня он нашёл девушку, которая выложила фото. По нику, по старым контактам. Написал ей: "Кто это на заднем плане? С повязкой. Это Нил?" Ждал. Час. День. Два. Ответ пришёл ночью: "Извините, я не знаю. Это старое фото. Я его удалила уже давно. Почему вас это интересует?" Он смотрел на сообщение, как на пепел. Нажал: "Удалили? Почему?" — Оно изменилось, — пришёл ответ. — "Там теперь никого нет". Он бросился к стене. Посмотрел на снимок. И — сердце остановилось. На фото был он. Один. Пустое пространство за спиной. Ни тени, ни силуэта. Только пустота. Ночью ему снова снился Нил. Он стоял спиной к нему, в дымке, как в старых снах. Эндрю шагнул вперёд: — Почему? Почему ты стираешься? Нил не обернулся. — Потому что ты ищешь не там. — Где? — Внутри. Там, где осталась правда. — Какая правда? — Что ты не спас меня. Эндрю проснулся с криком. На следующий день он поехал в Пальметто. Не сказал никому. Не отвечал на звонки Кевина, проигнорировал четыре сообщения Аарона, короткое от Рене: «Где ты?» — и удалил их все. Он ехал туда, где всё началось. Уже в поезде ему стало плохо — как будто стены начинали сходиться, а окна мерцали слишком быстро. Он уставился в своё отражение, и на секунду ему показалось, что увидел позади себя чужое лицо. Темноволосое. С повязкой. Он резко обернулся. Никого. Он выдохнул. Развернул фото. Опять тот же снимок. И всё ещё — один. "Ты не найдёшь меня снаружи", — звучало в голове. Но он всё равно приехал. Пальметто изменилась. Новая вывеска, другие тренеры. Молодые игроки, которых он не знал. Но коридоры были те же. Лампы, плитка, запах пыли и пота. Он прошёл вдоль стены, прикасаясь пальцами к грубой штукатурке. Комната отдыха. Пусто. Старая душевая. Тишина. Раздевалка. Пустые шкафчики. Но стоило ему войти, как он остановился. На двери одного из ящиков было нацарапано: “Stay.” Он узнал почерк. Забрался внутрь. Сел на скамью. Обнял себя за плечи. Зажмурился. «Если бы ты остался, может, всё было бы иначе», — слышался голос. Не громко. Внутри. Или снаружи. Уже всё равно. Он нашёл старые записи на ноутбуке Ваймака. Хранились по ошибке на флешке, забытой в одной из комнат. Он не знал, зачем открыл. И увидел. Видео с тренировки. Камера трясётся. В кадре он, Кевин, Аарон — и ещё один силуэт, проходящий мимо. Нил. Но когда он прокрутил снова — силуэта не было. Он закрыл ноутбук. Выключил свет. Сел на пол. — Это наказание, да? — сказал в темноту. — За что? За то, что поверил? Или за то, что отпустил? Тишина. Потом — голос. «Ты не отпустил. Вот в чём беда». Он заплакал впервые за много лет. Не от слабости. От пустоты, что стала слишком настоящей. Под утро он вышел на улицу. И там, под серым небом, на скамейке у поля, лежала повязка. Серая, чуть порванная по краю. Он поднял её. Сжал в кулаке. И сказал: — Я тебя не выдумал. Пусть весь мир забудет, но я помню. Повязка пахла потом. И мандарином. Он начал говорить вслух. Не в попытке вызвать кого-то — просто потому, что тишина становилась слишком плотной. Сначала это были обрывки. Простые фразы. «Ты бы так не сказал». «Нет, Нил, это не работает». «Ты бы засмеялся сейчас». Потом — диалоги. Полные, выверенные. С паузами, в которые, как ему казалось, кто-то отвечал. Он просыпался ночью и ощущал на себе взгляд. Оборачивался — пусто. Но в ванной зеркало начинало запотевать даже тогда, когда он не принимал душ. И каждый раз — всё те же слова на стекле. «Я здесь» «Не забывай» «Ты не один» Он начал носить повязку. Такую же, как у Нила. Сначала — дома. Потом — на улицу. Кевин однажды увидел его и сказал: — Ты с ума сошёл. Сними это. Эндрю молча прошёл мимо. Рене пыталась вмешаться. Пришла, села напротив, говорила час. Он не слушал. У него в голове Нил рассказывал, как бегал по дождю босиком, и как впервые попробовал кофе с корицей. Нил рассказывал о том, как боялся темноты в семь лет. И когда Рене спросила: — Ты его видишь прямо сейчас? Он поднял глаза. — Да. Рене побледнела. Но больше ничего не сказала. Зеркала стали врагами. Иногда они отражали не его. Или — не совсем его. В движениях, в наклоне головы, в лёгкой усмешке уголками губ он вдруг узнавал Нила. Он начал ловить себя на том, что сидит, как он. Что смотрит не в глаза, а чуть вбок — как делал Нил, когда пытался скрыть боль. Однажды, глядя в отражение, Эндрю не узнал себя. — Кто ты? — спросил он. И отражение усмехнулось. — Ты знаешь. Он разбил зеркало. Осколки рассыпались по полу, и на одном из них осталась капля крови — его собственная. Или нет. В больнице он снова начал писать. Раньше не умел — не любил. Но теперь тетради были единственным способом зафиксировать, что Нил был. Был. Он записывал каждую деталь. Каждое воспоминание. Каждый разговор. Он читал вслух: — Мы на одном поле. И я всегда прикрою тебе спину. — Ты не умеешь прощать, Эндрю. И всё же — ты умеешь любить. Слова дрожали. Бумага промокала от слёз. Он вырывал страницы, сжигал, потом писал снова. В попытке поймать суть. В попытке удержать голос. Би спросила на приёме: — Как вы себя чувствуете? Он посмотрел сквозь неё. — Лучше. Он вернулся. — Кто? — Тот, кого вы все пытаетесь стереть. Би записала что-то в блокнот. Он встал. Повернулся к двери. И, прежде чем уйти, сказал: — Если он жив только в моей голове, значит, и я останусь там. С ним. Он больше не спал. Во сне было слишком много границ. Там всё ещё существовали стены, имена, рамки. А наяву — оставалась только тень. Линия между я и ты, которая всё сильнее стиралась. Он шёл по улице и чувствовал: один шаг делает он, другой — Нил. Смотрел в витрину — и не узнавал взгляд. Рука привычно тянулась к повязке, и он уже не знал, чья это привычка. Однажды он встал перед зеркалом и проговорил: — Меня зовут Нил. Фраза прошла без сопротивления. Как будто так и было. Он повторил: — Меня зовут Нил. Я был нападающим «Лисов». Я играл ради жизни. Ради мести. Ради него. Он посмотрел в отражение. — Ради Эндрю. И вдруг стало тихо. Не гнетуще — нет. Спокойно. Словно правильная мысль наконец встала на место. Когда Кевин пришёл навестить его, он нашёл Эндрю в углу палаты. Тот сидел босиком, в серой рубашке, повязка на глазах. На полу — десятки страниц. Слова: Нил, Нил, Нил. Снова и снова. — Эндрю, — сказал Кевин. Он поднял глаза. — Я — не Эндрю. Эндрю — это… он умер. Тогда, когда вы сказали, что Нила не существует. — Хватит. — Ты же знал его. Ты помнишь его! — Я… — Кевин сжал кулаки. — Я помню, как ты сходил с ума. И как мы пытались тебя вытащить. Тишина. — Я не сошёл с ума, — тихо сказал он. — Я просто остался там, где была правда. Кевин ушёл. Не сказав больше ни слова. Он перестал писать своё имя. В записях, на бумагах, даже в документах, которые ему подсовывали медсёстры. Только: Нил Джостен. Иногда: Нил Джостен. Он жив. Он забыл, как звучит его собственный голос. Говорил чужим — мягче, быстрее, горячее. Он разговаривал с собой в темноте. — Почему ты ушёл? Тишина. — Почему ты оставил меня? Пауза. Потом — голос. «Я не уходил. Я стал тобой.» И тогда он понял. Он не потерял Нила. Он стал Нилом. Чтобы сохранить. Чтобы не забыть. И если это — безумие, то пусть. Пусть этот мир считает, что Эндрю Миньярд исчез. Потому что в зеркале, наконец, было то лицо, которое он помнил. С повязкой. С грустной, но живой улыбкой. И он улыбнулся в ответ. Он больше не знал, сколько времени прошло. Дни перестали быть днями. Ночи — ночами. Он просыпался в одном месте, а засыпал в другом, не помня, как перешёл границу. Календарь на стене не двигался. Ручка, которой он зачеркивал дни, давно исчезла. Зато стены начали шептать. Иногда — голосами. Иногда — музыкой с трибун. Но чаще всего — тем, единственным, ради которого он остался. «Ты помнишь, каким было поле после дождя?» «Мы выиграли тот матч. Хотя ты говорил, что нам конец.» «Ты не умеешь проигрывать, Эндрю. Даже самому себе.» Он начал видеть за окном то, чего не было. Лисий хвост, мелькнувший за поворотом. Мяч, катящийся по дорожке. Люди — без лиц, но в форме. Они махали ему. Иногда кричали. Иногда — стояли, как статуи. И ждали. Он шёл к ним, но не мог дойти. Снова и снова — всё превращалось в туман. В стены. В бетон. Он пытался записывать, чтобы не забыть, где он. Кто он. Я — Нил Джостен. Я был у Эндрю. Я любил его. Он — моя грань. И если он исчез — я должен остаться. Я должен быть сильным. Ради нас обоих. Но когда он перечитывал эти строки — почерк был не его. Это была чужая рука. Аккуратная, немного перекошенная — та самая, которой Нил выводил подпись на контракте. Эндрю знал это. Он держал тот контракт в руках, как святыню. Его нашли в прачечной. Он сидел на полу, с повязкой в руках, прижав к груди. Глаза были открыты, но не видели. — С тобой всё в порядке? — спросила медсестра. Он не ответил. Только прошептал: — Я снова с ним. Наконец. — С кем? — С собой. Он больше не спал в постели. Лишь на полу, на лавке, в тени дверей. Там, где в его памяти сидел Нил. Тень тела, согнувшегося от боли. Тень усмешки сквозь страх. Он касался воздуха рядом с собой, как будто боялся потерять прикосновение. «Я с тобой. Я — это ты», — шептал он. И воздух казался теплее. Всё становилось нечётким. Картинки, которые он рисовал в голове, всё больше расплывались. Лица, имена, ощущения — они приходили и уходили, как тени. Нил больше не был конкретным. Он был дыханием в воздухе, взглядом в пустоте. Тонкой ниточкой, что вела туда, где не было ни времени, ни пространства. Эндрю больше не знал, где заканчивается он и начинается Нил. Он стоял перед зеркалом и смотрел на себя, но отражение было пустым. Похожим, но не своим. Не его лицом. “Ты с ним.” — голос звучал в голове, как будто издалека. “Ты всегда был им.” Он не знал, что это значит. Но ощущал это, как боль, как тянущиеся за спиной невидимые руки, тянущие его в пустоту. Он продолжал слышать Нила. Каждую секунду, как шум фона. И каждый раз — всё глубже. “Ты был моим спасением.” “Ты не забыл, как нас здесь не было.” Он шагал по улице, и время текло совсем по-другому. Всё как в замедленной съемке. Или как в зеркале. В реальности всё происходило не так, как на самом деле, и, несмотря на странные ощущения, он не мог остановиться. Он шёл дальше, сквозь этот мир, который мог быть и не быть. Нил шёл рядом, почти физически ощущаемый, но каждый раз, когда Эндрю пытался его догнать, тот исчезал. Всё чаще, просыпаясь, он не знал, в какой день недели. Иногда ему казалось, что время остановилось, и каждый момент повторяется снова и снова. Он перестал замечать, что вокруг него другие люди, что их вопросы и ответы теряют смысл. «Ты просто не помнишь, как потерял нас», — говорил Нил. — Мы не теряли друг друга, — Эндрю произнёс это вслух, несмотря на то, что никого рядом не было. — Я никогда не терял тебя. Ты не был сонным бредом. Ты был реальностью. И я останусь в ней. Но в ответ был лишь холодный воздух. Когда Кевин пришёл снова, Эндрю сидел в темноте, прижав к груди фотографии. Он не знал, что на них, но всё равно держал их, как самое ценное, что у него было. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? — спросил Кевин, прерывая молчание. Эндрю повернулся. Его глаза были пустыми. — Я с ним, Кевин. Я никогда не уйду от него. — Это не ты, Эндрю! Ты сошел с ума! Ты живешь в какой-то иллюзии, и ты знаешь это! — Нет. Нил был настоящим. И я должен быть с ним. В этом мире. В этом времени. Мы никогда не выйдем из этого. Это… это предел. Он снова оказался в том самом месте. На поле. Пустом и дождливом. Нил стоял там. Точно так же, как в его воспоминаниях. Он протянул руку и вдруг осознал, что не знает, куда идёт. Всё, что было до этого, не имело значения. Он мог бы шагнуть в эту пустоту и раствориться в ней, и мир снова стал бы правильным, без швов, без раздвоений. Нил повернулся, его лицо было скрыто тенью, но Эндрю знал — это он. — Ты здесь, — сказал Эндрю. Нил не ответил. Только кивнул. Эндрю снова проснулся. Пожалуй, это был уже не сон. Он не знал, когда он просыпался и засыпал, но каждый день всё больше растворялся. И всё равно — был с ним. Он не понимал, почему этот мир продолжает существовать, если Нила не было. Почему он остался жив, если его больше нет? Но, может быть, он уже не был живым. Тогда это и не было бы таким важным. Он не помнил, как проснулся. Мир перед ним был туманом. Всё расплывалось, и время теряло всякий смысл. Он уже не знал, что происходит, и не задавался этим вопросом. Всё давно стало неважным. Он чувствовал, как его тело теряет форму, растворяется в воздухе. Он не знал, где заканчивается он и начинается ничего. Зеркала перестали быть врагами. Они не отражали больше его. Или, может быть, они никогда и не отражали. Он стоял перед одним из них — но не видел отражения. Он не видел ничего. Он снова услышал голос. «ты снова хочешь остаться?» Он знал, что это Нил. Но это уже не имело значения. Всё было таким же пустым, таким же туманным, таким же безразличным. «Я с тобой. Ты знаешь это». Эндрю закрыл глаза. Он знал, что так будет. Это всегда было неизбежно. Нил — это не был человек. Это был его путь, его тень. Его часть. Всё, что он терял, обретал снова и снова, пока не разорвётся между ними. Он больше не мог держаться за реальность. Он не мог оставаться живым, если не был собой. Он не мог продолжать быть Эндрю, когда внутри его не было больше него. Скоро ничего не будет. Он не пытался сопротивляться. Он чувствовал, как сходит с ума, но ему уже не было больно. Это было облегчением. Просто пустота, которая поглощала его целиком. «Ты не один, Эндрю. Ты всегда был со мной.» Его ладонь поднялась и коснулась повязки. Он отпустил её. Она упала. Так же, как и его тело. Он больше не мог двигаться. Не мог думать. Не мог быть. Он задыхался, но ему не нужно было дышать. Всё было частью этого — последнего момента, когда всё растворяется в тумане. Словно они никогда не были разделены. Словно они всегда были одно целое. «Ты не потерял меня. Ты просто вернулся ко мне.» И на этом, на границе между тем, что он был, и тем, что он стал, он почувствовал, как исчезает. Он исчез. Не было боли. Не было страха. Только мир, в котором всё стало пустым. И, возможно, даже свободным. — Прости, Нил, — прошептал он. И в этом последнем дыхании его голос слился с тенью. И больше не было ничего.