Правда

***

— Хватит меня цеплять! Хватит лезть, хватит щипать, толкать, а потом недовольно пыхтеть в сторонке. Ты ведешь себя как обиженная брошенная женушка, и это правда совершенно не смешно. Сынмин честно старался терпеть и никак не отвечать на все бесчисленные попытки Минхо вывести его из себя, но с каждым днем держать себя в руках становилось все сложнее. Особенно с учетом того, что Минхо как специально старался задеть его только когда рядом были и другие люди, желательно — стафф, съемочная группа, танцоры, — кто угодно еще, помимо них и других мемберов. Сынмин злился в себя и терпел, понимая, что скандалы и разборки, о которых узнает компания, ему ни к чему, но Минхо совершенно не собирался останавливаться. А сейчас они одни в их общаге. — Отстань от меня. Просто отвали и не трогай. — А ты разве прав? — вдруг орет на него Минхо, — ты просто молча засунул в свой рот чужой член! Не поговорил со мной, не обсудил, не предложил расстаться. Ты считаешь меня ужасным человеком, но сам разве лучше? — А ты не охуел? — Сынмин чувствует, как внутри клокочет не просто злость — ярость. Он месяцам бегал за Минхо в попытках выяснить, узнать, поговорить, закидывал его своими упреками и ревностью, чтобы сейчас узнать, что, прежде чем с кем-то спать, оказывается сначала с Минхо нужно было поговорить? — Это тоже жестоко. Ты просто решил потрахаться с первым встречным, потому что решил, что мне надо отомстить. Разве это не… — Хватит, — Сынмин качает головой, а потом замирает на месте и смотрит на Минхо, поджимая губы, изучая чужие взгляд, позу, движения, — этот разговор сейчас к чему? Ну поступил я хуево, я согласен, дальше что? Какой смысл выяснять отношения сейчас? Хочешь просто доказать мне, что ты был прав? — Нет, я не… — Или ты хочешь извиниться? Сынмин не верит в собственное предположение. Но он смотрит на вздрогнувшего и опускающего глаза Минхо. Он был таким злым, таким язвительным, так уничижающее смотрел, но сейчас он не смеет поднять взгляд и шумно сглатывает, будто пытаясь решить, что говорить дальше. — Ты даже в извинениях очень плох, — фыркает Сынмин, а потом, сам не зная почему, подходит ближе, шаг за шагом, вальяжно и гордо подняв голову, — ты во многом был плох, отношения — это вообще не твое. Но если ты хочешь извиниться, то окей, ладно. Сынмин подходит на расстояние вытянутой руки и начинает расстегивать ширинку. Он знает, что Минхо видит, что он делает, и думает, что его крик сейчас поднимет на уши всю высотку, в которой они живут, но Минхо вдруг дрожит, весь дергается, а потом опускается на колени. Сынмин не может поверить собственным глазам. Минхо сейчас реально готов затолкать все свои придирки, издевки, вопли и обвинения себе поглубже в глотку вместе с его членом? Сынмин в это мало верит, поэтому, вжикнув молнией, руки опускает, молча намекая, что дальше Минхо придется стараться самому. У Минхо дрожат и не слушаются пальцы, а еще они холодные, почти ледяные, а густая челка полностью скрывает лицо. Но Сынмин все равно почти обалдело смотрит на то, как Минхо с трудом, едва справляясь, тащит с него штаны с бельем вниз. У Сынмина все слова застревают в горле, он не может ничего сказать от изумления, когда Минхо поддевает его член рукой и направляет себе в рот. Он сосет, без шуток сосет, старается, прослеживает ствол внутри себя языком, посасывает головку и тихо вымученно стонет. Сынмин стоит молча и тяжело дыша, смотрит на него и чувствует поднимающееся внутри раздражение. Раньше Минхо так не извинялся. Раньше он как по учебнику — из обороны переходил в атаку и начинал высказывать десять претензий на один несмелый вопрос — «а где, собственно, Минхо провел ночь». Минхо фыркал, уходил от ответов и уходил из дома. Сынмин не знает, где и с кем он был. Он подозревал Минхо в связи с Чаном, но ведь это мог быть и кто-то другой? Или вообще никого не было, и Минхо… просто бродил по ночным улицам до рассвета, потому что ему было тяжело справляться со своей жизнью и его что-то гложило? Но он ведь никогда ничем не делился. Может, Сынмин как-то не так спрашивал? Может, надо было быть мягче? Добрее? Еще сильнее прогибаться под и перед Минхо, выпрашивая не только внимание, но и право узнать о нем хоть что-то? Сынмин чувствует аккуратные поглаживания на бедрах и шипит, хватая Минхо за волосы и отстраняя от себя. — Мне не нужны прелюдии, у меня и так, как видишь, проблем с эрекцией нет. Глаза Минхо тут же начинают слезиться от боли, а Сынмин лишь сильнее сжимает мягкие пряди в пальцах. Минхо проявлял ласку редко, будто ему было жалко, будто он не хотел выглядеть сентиментальным. Будто сказать несколько приятных слов, хотя бы в постели, когда они оба были обнажены до передела, казалось для него верхом чего-то унизительного. А сейчас он гладил Сынмина, так ласково, почти любовно, и его пальцы дрожат и сжимаются в кулаки, и Минхо хрипит с мольбой: — Я не буду, отпусти. Сынмин разжимает пальцы и думает, что Минхо отползет от него и начнет ругаться, но тот снова молча опускает глаза и ловит головку губами и насаживается снова. Сынмин прикрывает глаза и пытается вспомнить, как часто Минхо сосал ему раньше. Он определенно это делал и даже не особо возмущался. Сынмин хмурится, теряясь в воспоминаниях. Близость с Минхо стирается, истончается, перестает быть значимой и день ото дня Сынмин может вспомнить все меньше. Может, потому что он особо и не пытается вспоминать, может поэтому сейчас все так расплывчато? Зато он так хорошо помнит их скандалы. Сынмин тяжело вздыхает, а Минхо высоко радостно мычит и двигает головой активнее, принимая это звук за возбуждение и похвалу. Сынмин вздыхает еще раз. Он думает, что Минхо все-таки не был плох в постели, хоть никогда и не допускал ни долгих поцелуев, ни долгих бесцельных валяний в постели в обнимку. Он четко знал, как довести до оргазма и куда надо целиться членом, чтобы пассив кончил быстро и ярко. Но сосать он умеет. Он и сейчас отлично справляется, так что Сынмин даже сквозь завесу собственных не сильно восторженных мыслей удовольствие получает. У Чанбина пока так не получается. Он смущается, зажимается и начинает шутить, и все это всегда превращается в то, что они просто валяются, целуются и ласкают друг друга руками. В этом есть своя прелесть. Как и в том, что с Чанбином быстро не потрахаешься. Он все еще восторженно удивленный, он из тех кто хочет и любит растягивать партнера самостоятельно. Он может долго играть и заставлять Сынмина плавать на волнах возбуждения и эйфории, периодически ныряя в облачка нежности и чувственности. Чанбин движется в нем медленно, касается пальцами кожи, прослеживает тонкие линии пресса, если они обращены друг к другу лицом, или сжимает плечи и выцеловывает позвонки, если Сынмин повернут к нему спиной. Он жадный до ласк, но не в том, что требует их себе, а наоборот — он слишком погружен в то, чтобы поклоняться чужому телу, изучать его. Чанбин ненавидит, когда его прерывают или просят быть быстрее. — Для чего тогда мы в принципе собрались, Сынмин-а? — нудно выговаривает он каждый раз, плавно скользя внутри, — подрочить за две минуты ты и без меня мог. Он очень хорош. Но вот сосать у него получается не слишком хорошо, но Сынмин не в обиде. Просто это было бы так здорово, погружаться в жаркую глубину, толкаться в гладкую щеку, а потом проникать и в горло. Однажды Чанбин расслабится и натренируется достаточно, чтобы Сынмин смог так — глубоко, близко, до задушенных захлебывающихся стонов ярко. Сынмин представляет, как будет гладить Чанбина по голове, как будет вплетать пальцы в его кудрявую растрепанную специально для него, длинную челку. Как будет хорошо его головка лежать на чужом языке. Как шумно Чанбин будет сглатывать скопившуюся слюну, как низко будет мурчать и вибрировать вокруг члена, чтобы свести Сынмина с ума. Он точно сведет его однажды с ума, Сынмин в этом уверен. — Бин, — на выдохе стонет Сынмин, толкаясь сильнее, желая получить больше, погрузиться в свою фантазию глубже. Его остервенело отпихивают от себя, и Минхо, не Чанбин, выпускает его член изо рта и судорожно падает на задницу, а потом отползает назад. Он выглядит осуждающе, тяжело дышит и смотрит так, будто не верит. Сынмин фыркает и натягивает штаны, застегивая их прямо так, на все еще крепко стоящем члене. Боль слегка приводит в себя. Сынмин разглядывает затравленного, едва сдерживающегося Минхо, смотрит на его трясущиеся губы и все же спрашивает, в последний раз спрашивает то, что не давало покоя ему все это время: — Ты спал с Чаном? — Что? Ты серьезно сейчас? Это все, что тебя волнует? Ты засунул мне член в рот, а представлял Чанбина, ты рехнулся? Ты же… — Какая проблема ответить, Минхо? — в момент звереет Сынмин, — все это время единственной темой для разговоров с тобой у меня было — спал ты с ним, блять, или нет. И даже сейчас ты обвинил меня за связь с другим, а сам продолжаешь невинно хлопать глазами и делать вид, что ты не понимаешь, о чем речь? Глаза у тебя действительно красивые. Удивительные. Но это больше не работает — не хочешь говорить, мне плевать. Сынмин разворачивается и вдогонку слышит тихое: — Я не спал с ним. Сынмин останавливается и замирает на месте. Это совершенно не то, что он ожидал услышать. Но это в каком-то смысле еще хуже. — С кем-то другим? — Нет. — Знаешь, — тянет Сынмин, медленно оборачиваясь, — все это время у твоих поступков в моих глазах было хоть какое-то оправдание. Измена — это хуево, но она полностью объясняла для меня все происходящее. Минхо зло фыркает и качает головой, будто не веря, а Сынмин спокойно поджимает губы и продолжает дальше. — Ты знаешь, я бы даже не удивился. Отношения ведь были свободными? Что мешало бы тебе прийти и сказать — «Чан горячий как пиздец, хочу его». Я бы тебя понял. Помимо того, что я по нашей же договоренности и слова не сказал бы, я бы еще и понял тебя вполне искренне. Чан и правда горячий как пиздец, что тут еще скажешь. Но если ты все это время не спал ни с ним, ни с другими, а просто мучил меня… Я не знаю, что тебе на это сказать, Минхо. У меня просто нет для тебя слов. И если было непонятно тогда, в студии, то я говорю еще раз — между нами все кончено. Не ходи за мной, не доставай претензиями или разговорами, это бессмысленно и бесполезно. Я бы мог простить измены или принять твою влюбленность в другого, но то, что ты делал со мной просто так, я не прощу никогда. Сынмин уходит в ванную, остервенело сдирает с себя вещи и мятым комом кидает в корзину для белья. Подумав немного, он, как есть, обнаженный идет в комнату, приносит пакет и засовывает несчастные джинсы, футболку и белье в него. Он все это выкинет. Эти вещи ему точно не отстирать. Он залезает в душ и включает горячую, обжигающую, воду и дерет мочалкой кожу, пока она не становится багровой. Он хочет смыть с себя этот день и этот разговор, он не хочет больше ничего знать и ни о чем думать. Ему не следовало этого делать, но раз уж такое случилось, то он просто хочет с себя это смыть. Когда он, закончив с купанием и подобрав себе другой наряд, выходит в гостиную, Минхо сидит на диване, вытянув спину и смотрит в одну точку. Сынмин хочет пройти мимо него, но Минхо тихо безэмоционально спрашивает: — Ты ведь пойдешь сейчас туда, верно? Я видел, что Джисон в чате писал Феликсу заехать за пиццей и снеками, если ему по пути. Ты тоже туда идешь, верно? «Ты пойдешь к Чанбину?» — очевидно хочет спросить Минхо, но не спрашивает почему-то. — Да, — спокойно отвечает Сынмин. — Как ты ему это объяснишь? Что ты будешь ему говорить? — Минхо поворачивает на него злые мокрые глаза. Сынмин силится понять, что творится в голове Минхо и почему он такой, но, к сожалению, больше этот вопрос его интересует чисто с научной точки зрения. С эмоциональной — ему плевать. — Что объясню, хен? — устало спрашивает он. — То, что между нами случилось. — Но ведь ничего не случилось. Минхо вздрагивает и таращится так, будто его ударили. Сынмин смотрит в ответ спокойно и тяжело вздыхает. А потом отворачивается и идет в коридор, обувается и на ходу тихо говорит: — Ничего не было, хен. Мы поговорили, все прояснили, и ты больше не лезешь. По крайней мере, ты так пообещал. Если ты сделаешь как-то иначе, ну… все удивятся, что твои слова ничего не стоят и что в твоих действиях уже явно начинает прослеживаться истерика. Сынмин завязывает второй кроссовок и поднимается на ноги, глядя на пришедшего вслед за ним Минхо. Тот не говорит, что все расскажет Чанбину, а Сынмин не говорит, что Чанбин ему просто не поверит. Они и так оба это прекрасно знают, так что эти слова тут лишние. — Пока, хен. Сегодня домой, наверное, не жди.

***

Сынмин лежит, уткнувшись Чанбину в живот, отвернувшись ото всех, от веселья, от экрана телевизора, к которому приковано все внимание отстальных. Чанбин орет, болея за Джисона, размахивает руками, одной отпихивая поддерживающего Феликса Хенджина, а второй придерживая и защищая голову Сынмина. Если у кого-то и есть вопросы, что происходит, то все молчат. Просто Сынмин завернулся в Чанбина, набросившись на него с объятиями еще с порога, а теперь лежит и не отпускает. Чанбин не выглядел недовольным, когда Сынмин на нем повис, остальной нулевой лайн не выглядел удивленным, а Чан добродушно похихикал и разлепиться им не приказал. Сынмин думает, что если не все, то вероятно большинство знало о его предыдущих отношениях. Поэтому сейчас он не видит смысла, да и не хочет скрывать новые. — Я хочу сказать остальным, — говорит Сынмин, когда дверь спальни Чанбина закрывается за ними, отрезая от света и продолжающегося веселья. Чанбин ушел с ним пораньше, потому что Сынмин захотел спать. Сынмин чувствует, как щемит сердце от привязанности и благодарности к этому человеку. — Ты серьезно? — Чанбин удивлен, он тут же включает верхний свет, разрушая атмосферу интимности полумрака, царящего в комнате. — Да. Я хочу, чтобы они знали, потому что… мы ведь тоже толком так и не поговорили. Все потом, потом. Кто мы друг другу? — Я… — Чанбин запинается, и Сынмин знает, какое признание вертится у него на языке. Но Чанбин пока сам не говорил этих слов, и Сынмин не хочет их из него тянуть, но он хочет другого. Гарантий. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Как парочка. Вот прям в самом отвратительно-слащавом смысле. С этого дня. — Но мы ведь разве не… — Чанбин беспомощно разводит руками, а Сынмин подскакивает к нему и заглядывает в глаза. — Я не хочу снова так. Полунамеки, полуотношения. Я не требую ничего, просто скажи, хочешь ли ты быть вместе со мной? Только со мной? С поправкой на то, что мои предыдущие свободные отношения окончательно закончились только сегодня. Чанбин вздыхает и в его взгляде читается злость. Он выглядит горячо в такой момент, но Сынмин отмахивается от совершенно ни к месту возникших желаний. — Он продолжает, да? Хочешь, я с ним поговорю? — Нет, не хочу. Поговори лучше со мной, о нас. Это все не прекратится, пока мы существуем в том же режиме, как были и с ним. — Я должен тебе кое-что сказать, Сынмин. — Нет, не должен. Ты сможешь это сказать потом, когда будешь готов, если речь о чувствах, или можешь вообще не говорить, если речь идет о чем-то не слишком приятном для меня. Я просто хочу знать, мы пара? Чанбин кивает и растерянно чешет щеку. — Чану надо как-то осторожнее сказать. Остальным, пожалуйста, хоть за завтраком завтра объяви, но Чан… тут надо как-то зайти с подветренной стороны. Возможно, сначала напугать тем, что нас кто-то застукал, а потом успокоить, сказав, что еще нет, но, чтобы такого не случилось, лучше, чтобы за нами кто-то приглядывал. Сынмин фыркает. Ему нравится, что Чанбин тут же начинает решать проблемы. Он уже стягивает с себя футболку, чтобы лечь к Чанбину под бок, когда замирает и все же, тяжело вздохнув, говорит: — Есть вещи, которые и я могу рассказать. — Неприятные? — Тебе определенно не понравится. Чанбин замолкает и смотрит темно, опасно. Он понимает. Но все же спрашивает. — Тебе было хорошо с ним? — Я назвал его твоим именем, когда он стоял передо мной на коленях. Чанбин фыркает раздраженно. — Можешь пообещать, что это больше не повторится? — Могу. — Даешь слово? — Даю. Руку и сердце тоже кстати даю, ну это так, чтобы ты был заранее готов, когда кольцо мне выбирать будешь. Чанбин ждет, пока он ляжет рядом, а потом притягивает его к себе за шею, прожигает взглядом и рычит в самые губы: — Почему ты это сделал, Сынмин? — Хотел унизить и отомстить. Обалдел, когда он на это согласился. Чанбин потерянно моргает, и его хватка слабеет. Сынмин фыркает от его реакции. — А ты что хотел от меня услышать? Что я все еще люблю его? Что я на что-то надеялся? Что я просто хотел его понять и дать последний шанс? Нет, признаю, понять его действительно хотелось бы, но в остальном — все это было ради мести и унижения. Ничего другого во мне к нему нет. — Ты же не такой человек, Сынмин. — Я определенно такой, и ты это знаешь. Поэтому я и спрашиваю тебя — ты хочешь быть со мной вместе? Не периодами, не раз через раз, не чередуя с другими. Ты хочешь быть со мной и называть меня своим? Зная, что я никогда не буду мягким, добрым и понимающим? Что я помню все обиды и склонен мстить? Чанбин откатывается от него, промаргивается и трясет головой, а потом тихо матерится. А потом подкатывается обратно и тянет на себя, целуя. Сынмин ждет напора, власти и укусов, но Чанбин касается нежно, медленно, так что Сынмин растворяется в этой ласке и потерянно стонет, а потом беспомощно моргает и тянется следом, когда Чанбин разрывает поцелуй. — Ты не будешь со мной таким, потому что со мной ты будешь счастливым. Я никогда не заставлю тебя думать, что твои чувства не значимы, никогда не отвернусь и не отмахнусь. Со мной ты будешь любимым, Сынмин. Завтра мы скажем остальным. Сынмин кивает, чувствуя себя странно, как и всегда рядом с Чанбином. Он такой большой, так громко орет и так грозно выглядит, но его объятия самые теплые и мягкие, его поцелуи и касания самые нежные, и его слова словно душу наизнанку выворачивают каждый раз. Он прижимается к Чанбину, льнет все явственнее, трется головой о голую грудь, напрашиваясь на веселые смешки и поглаживания. Он засыпает рядом с Чанбином уверенный, что завтра у них обоих начнется нормальная жизнь.

***