Гниль

Грязный снег мерно хрустел под ногами, неравномерно углубляясь, когда в него погружались кожаные сапоги, местами обветшалые и пошарпаные с боков. Старый посеревший плащ то и дело цеплялся за ветки придорожных кустов, скрюченные наподобие пальцев древней старухи, оставляя на них кусочки дряхлой тëмной ткани. Такие кусочки, будто маленькие маяки, сопровождали весь путь Стага через лес и вдоль тракта, сейчас почти занесëнного свежим снегом. Размеренно двигаясь, он порой углублялся в лес, скрываясь от проезжающих мимо телег, запряжëнных шумно дышащими уставшими лошадьми, выдыхающими белый пар из широко раскрытых от натуги ноздрей. Стаг терпеливо ожидал, притаившись за раскидистыми елями, пока очередная повозка не проскользит по занесëнной дороге, оставив после себя глубокий след, а затем вновь выходил, на пустынный путь, одиноко освещаемый бледным месяцем и россыпью звëзд. Ветер, налетавший порой из-за очередного поворота, скидывал на сутулые плечи глубокий капюшон, покрывающий смоляно - чëрные кудри мужчины, сильно спутанные и неухоженные. Холодному морозному ветру было в радость трепать чëрные колтуны, и спутанные пряди, выбившиеся из неряшливого хвоста, который спускался до плеч. Не останавливаясь, Стаг возвращал капюшон на место, заправляя непослушные волосы, которые давно следовало бы остричь под корень, обратно в полог серой ткани. Сквозь перчатки, выделанные из какой-то грубой кожи грязно - коричневого оттенка, виднелись очертания слишком худых и угловатых пальцев. Присмотревшись к этой фигуре, можно было отметить, что вся одежда была будто велика, повиснув бесформенным балдахином на слишком худом теле, на котором, казалось, не было и куска лишнего жира или плоти. Весь мужчина был какой-то нескладный и неправильный, в нëм было что-то неестественное, заставляющее дважды оглядываться в его сторону, пытаясь понять, что же именно настораживало в нëм. Ответ крутился бы на задворках сознания, но случайный прохожий, увы, не мог бы ухватиться за это ощущение, и, задумчиво почесав затылок, пошëл бы прочь, покрываясь позже мурашками, неожиданно пробегавшими вдоль спины и затылка, когда очередная догадка незримо проносилась бы среди потока повседневных мыслей. Меж тем, вдали показались крыши низких домиков, от которых, высокими столбами поднимался к небу дым. Во многих окнах уже не горел свет, была глубокая ночь, и лишь дворовые собаки изредка потявкивали друг на друга, натягивая цепи. Вся деревня была погружена в сон, окутавший поселение синеватым маревом. Стараясь сделать свои шаги тише, Стаг обошëл крайние дворы, осторожно касаясь пальцами досок подгнивающего ветхого забора, через щели в котором, можно было различить сараи и курятники, направляясь к чуть оталëнному от остальных домику, обнесëнному низкой оградкой шиповника, зеленеющего по весне и летом, а сейчас торчащему неприглядными кустами из белых сугробов. Мелкая собачонка, решившая было облаять незванного гостя, мигом замолкла, и, трясясь всем телом, юркнула под крыльцо, жалобно повизгивая, едва стоило ей натолкнуться на взгляд жëлтых глаз, по-звериному светившихся в темноте. Не удостоив плешивую животинку большим вниманием, чем уже было потрачено, мужчина направился к заветному домику, скрываясь в тенях и переулках от случайных взглядов. Предвкушая скорую встречу, он нервно поджимал губы в тонкую полоску, посеревшую на морозе. Его бледное с землистыми оттенками лицо было полно счастливого ожидания и эфемерной радости, ощущавшейся лëгким покалыванием на кончике носа с небольшой горбинкой. Вот уже почти год он каждую ночь приходил в эту богом забытую деревеньку, одиноко расположившуюся у пяты огромного леса, в котором веками жил сам мужчина. И всë для того, чтоб хотя бы мельком увидеть растрепавшиеся во сне огненно-рыжие непослушные пряди, обрамляющие нежное веснушчатое личико, владелица которого так очаровательно причмокивала розовыми пухлыми губками во сне, поджимая белоснежные пальчики ног, показавшихся из-под тëплого лоскутного одеяла. Эта картина была для Стага высшим наслаждением, порой ему даже казалось, будто он снова слышит биение сердца в своей груди, и это чувство было прекрасно. Мужчине хотелось почувствовать его вновь, прямо как в первый раз, когда прогуливаясь до дремучему лесу в поисках заблудившихся путников, он наткнулся на очаровательного ангела, с задорной и яркой, словно лучи весеннего солнца, улыбкой, собирающего дикую малину в заплечный кузовок. Он в необъяснимом томлении замер в тени густых ветвей, издали наблюдая за маленьким чудом, просочившимся в его тëмную кошмарную чащу, и с детским восторгом собирающим уже отзревающие ягоды. Но как же они, должно быть были сладки, когда нежные тонкие пальчики срывали их с ветвей, перекатывая и пуская сок, прежде чем поднести к губам и протолкнуть ягодку в рот, слизывая сок, стекающий с них. Стаг желал попробовать, желал приблизиться, желал прикоснуться и заглянуть в ореховые глаза, но побоялся разглядеть в них страх, липким сгустком заполонивший их, стоит ему выйти из своего укрытия. А потому он ждал пока девушка завершит своë нехитрое занятие, вырезая в памяти каждое действие, каждый вздох или случайное слово, иногда срывавшееся с еë губ, а после, проследил за ней до самой деревни, узнав где та живëт. Сначала мужчина пытался давить в себе ненужные чувства, внезапным наваждением накинувшиеся на него, однако, спустя неделю ожидания он всë так же ловил себя на мыслях о чудесной незнакомке, собиравшей малину. Никакое занятие не могло отвлечь Стага от грëз о деревенской девице с огненно-рыжими кудрями, привычные дела не спорились и всё буквально валилось из рук. Он был не собран и мысли не желали плавно течь как и прежде, вместо этого мечась в бурном потоке. В конце концов, ноги сами принесли его к жилищу одинокой, как выяснилось позже, красавицы. Со временем, это стало особым ритуалом, совершавшимся каждую ночь. Стаг тихонько сидел возле окна, удачно находившегося напротив кровати, и наблюдал за спящей Калиной, пока утренняя заря не занималась в верхушках сосен. Девушка была сиротой и жила в полном одиночестве, поэтому его тайному занятию никто не мешал. Когда же простого наблюдения было мало, мужчина пробирался в избу, дверь которой запиралась лишь хлипким засовом, и неподвижно сидел возле кровати, вдыхая дивный запах молодого тела и мягких красивых волос, к которым хотелось касаться снова и снова, но он сдерживал эти порывы, опасаясь, что из-за своих неосторожных действий, он разбудит девушку и весь его ритуал, тщательно оберегаемый столько времени, навеки разрушится вместе с криком ужаса, запоздало вырвавшимся из еë горла. Каждая частичка его тëмной души невообразимо ценила моменты тихого созерцания, хрупкого счастья, даримого долгими часами безмолвия и неподвижности, проводимыми рядом с ней. Привычно подойдя к заледеневшему от морозных узоров, впрочем, ничуть не мешающих обзору его глаз, окну, Стаг вплотную приблизился к стеклу, заворожëнно вздохнув, в ожидании своего прелестного наваждения, мирно спящего, укрывшись большим лоскутным одеялом. Но тут же отпрянул, как громом поражëнный. Его глаза в нескрываемом шоке распахнулись настолько, что казалось вот-вот глазницы останутся пусты, являя миру глубокие чëрные провалы, их которых тонкими ручейками стекала бы вязкая тëмная кровь. В неверии мужчина прикрыл рот рукой, боясь вдохнуть очередную порцию ночного воздуха, смешанного с частицами дыма, мерно вытекающего из печных труб. Его тонкие руки дрожали, и вся фигура скрючилась в каком-то странном положении, невозможном для человека. Страшно трясясь и дëргаясь, словно в припадке, Стаг всë ярче осознавал чувство отчаяния, горько расползавшегося в горле, и желание почувствовать чужую смерть, тëплую мерзкую кровь на своих руках, нестерпимую тягу рвать плоть и сдирать кожу под звуки истошных воплей, умирающей наглой твари, чью жизнь ему хотелось оборвать бесславно и мучительно. Однако, ворвавшись в дом сейчас, он боялся не сдержаться и натворить глупостей, о которых жалел бы потом, коря себя за поспешность. Медленно, пошатываясь, он поднялся на ноги и побрëл в сторону леса, вперя в мрачные заснеженные верхушки пустой взгляд жëлтых глаз, опасно светившихся в темноте. *** Большие покрытые мозолями от изнуряющей работы в поле руки, настойчиво ласкали упругую девичью грудь, перемещаясь вдоль всего тела, оглаживая тонкую талию и ноги, наслаждаясь прикосновениями к гладкой, усыпанной веснушками, нежной коже. Опустив голову, парень покрывал голодными поцелуями шею девушки, сладко стонущей в его жарких объятиях. Огненно-рыжие волосы, не собранные в косу, в беспорядке разметались по постели, резко контрастируя с распалëнным страстью нагим телом своей хозяйки. Прикрыв влажные от непролитых слëз ореховые глаза, девушка потянулась вперëд, оплетая руками шею мужчины над ней. Она тянулась к нему, желая отдаться полностью, без остатка, плавясь от прикосновений и поглаживаний, дарящих удовольствие везде, где бы не коснулись еë крепкие мужские руки. Им обоим хотелось большего, и их губы соединились в долгом поцелуе, сплетая языки друг друга, они не могли оторваться от этого сладкого ощущения, болезненно приятного и манящего. Пожар внутри разгорался всë больше, разгоняя кровь по венам, набатом стучащую в висках, вторя бешено колотящемуся сердцу. Их первая близость была яркой и страстной, стоны наслаждения вырывались из уст молодых людей, подкидывая дрова в топку их чувств, опьяняющих удовольствием и сладкой негой, наступающей вслед за ним. Парень ушёл от Калины только под утро, пообещав зайти в гости днëм. А девушка провалилась в сладкий сон, мечтая о скором счастье и долгой жизни рядом с любимым, о собственной большой и дружной семье, маленьких детишках и ласковом муже, который вот-вот должен был прийти свататься к ней. Всё казалось девушке в этот миг чудесным и волшебным, и мечтательная улыбка ни хотела сходить с лица, покуда сладкий сон завладевал еë сознанием. *** Костяные пальцы, лишëнные плоти, входили в бьющееся в агонии тело, подобно тëплому ножу в масло. Разрывая кожу и мясо, мëртвая рука Стага проникла в плоть отвратительно из последних сил скулящего человека, обшаривая пространство внутри. Кучи мыслей вертелись у него в голове, наваливаясь одна на другую, но все они в итоге сводились лишь к одному: гнев. Невиданная доселе злость одолевала мужчину, жадно захватывая извечно спокойный ум в свои жаркие тиски. Ярость и ненависть заполняла его, служа подпиткой ядовито-чëрному туману, медленно распространяющемуся из мëртвого тела. Казалось, он содержал в себе саму смерть, разьедая под собой любые признаки жизни, встречающиеся ему на пути, будь то растения, гниющие на лазах, или левая рука полуживого человека, коснувшаяся его, неаккуратно дëрнувшись в агонии в этот самый момент. И вот, лишь за мгновение кожа и мясо осыпались с кости, отслаиваясь словно что-то чужеродное. Стаг искренне наслаждался агонией другого человека. Он как никогда чувствовал власть над смертью - его стихией, ласкающейся ядовитым дымом, потираясь о голые кости, бывшие когда-то крепким и здоровым телом. С лица, подобно воску медленно сползали кожа и мышцы, смешиваясь в мерзкую неоднородную массу, в которой чужеродно смешались клоки чëрных волос, ресниц и смятые обрубки ушей. Ужасен лик владыки смерти, преисполненный силой, он соткан из страха и боли. Он питается гневом и жадной убийства, мучительного и кошмарного, разьедающего разум и тело, до тех пор, пока от него не останется лиш прах и холодные кости, несущие в себе тьму его отвратительной души. Как бесподобно под светом угасающей луны, окрасившейся рассветом, переливались белоснежные кости, окутанные чëрным туманом. Как ярко и волшебно смотрелась багровая кровь на серебристом мягком, как перина, снегу. Незабываемый восторг и лëгкость, с которой встретил Стаг приближающееся утро, вызвали невольное подобие улыбки, трещиной возникшей меж открытых зубов. Он совершил ошибку. Слишком долго пришлось ждать, проводя бесконечно тянущиеся ночи в безмолвном наблюдении. Однако теперь всё будет иначе. Облачко морозного дыхания медленно поднималось к светлеющему небу, будто унося в высь частичку его мыслей. Всё поменяется...