Друзья

***

Чанбин смеривает Сынмина внимательным взглядом, вздыхает и садится за стол, ставя рядом стакан с кофе. — Тебе надо отдохнуть. — Угу. Чанбин отпивает обжигающий напиток и возвращает внимание на монитор. Сынмин сзади красноречиво покряхтывает и явно устраивается поудобнее. — Пойдем домой, хен. — Иди, Сынмин-а, мне еще надо поработать. — Ты не отдыхаешь. Завтра ты все равно придешь сюда же и проторчишь десяток часов. И послезавтра тоже. А мы ведь никуда не опаздываем, так что все, что тебе надо на самом деле — это просто отдохнуть. — Ты свои партии записал? — Чанбин хмурится, щелкая мышкой и стараясь игнорировать тягучий голос Сынмина. Если начать вслушиваться, можно захотеть прилечь на что-нибудь мягкое, закрыть глаза и провалиться в сон. Сынмин, как специально, говорит тихо, вкрадчиво, будто знает, что его щенячьи интонации действуют убаюкивающе. — Записал, — теперь в его голосе проскакивает самодовольство и гордость, и Чанбин не может сдержать улыбки и все-таки разворачивается на крутящемся стуле, чтобы на него посмотреть. — Позер, — говорит Чанбин, улыбаясь и потягиваясь, — знаешь, что справился лучше всех, да? — Ага, Чани-хен меня хвалил, Джисон-и меня хвалил, — перечисляет Сынмин, растягиваясь во весь рост на диване, — один ты остался. Где мои похвалы, хен? Где признания моих заслуг? — Вали уже домой, Сынмин-а, — Чанбин ухмыляется, разглядывая его вальяжную позу. Сынмин переворачивается на живот, болтает ногами и смотрит на него сначала с хитрой улыбкой, а потом веселье вдруг медленно покидает его. — Ты не отдыхаешь, Бин, — голос Сынмина вдруг становится таким тихим и печальным, что Чанбин вздрагивает, понимая, что атмосфера игривости разрушена, — хлещешь кофе, сидишь здесь ночами, не высыпаешься. Это не хорошо. — Ты тоже пьешь много кофе, — Чанбин отводит взгляд, а Сынмин вдруг садится и тянет к нему руку, и Чанбин, отталкиваясь ногой, подкатывается к нему поближе. — Но я не пью его на ночь. У меня не сбит режим сна. Когда нет съемок и перелетов, я всегда возвращаюсь к нормальному ритму. А ты торчишь здесь. И ладно, если бы дедлайны. Но нет, ты просто себя истязаешь. Сынмин касается его рук, сжимает пальцы и заглядывает в глаза. — Сынмин, пойми… — Некоторые могут работать на износ, без выходных и выкладываться на двести процентов. Чонин может, австралийцы могут, Джисон, когда он в порядке, тоже может. Но я, например, нет. И ты тоже. Нам надо отдыхать, чтобы быть в порядке. Иначе мы совершаем ошибки, теряем концентрацию и лажаем. — Чан и Джисон… — Не требуют от тебя, чтобы ты торчал здесь безвылазно и страдал. — Я хочу быть лучше. — Ты самый лучший. Пошли домой. Чанбин пытается отстраниться, но Сынмин внезапно вцепляется в него мертвой хваткой. Черты его лица ожесточаются, и он уже совершенно не милым тоном говорит: — Или я остаюсь здесь с тобой. Говори, что надо делать, чтобы помочь тебе. Наверняка здесь есть куча работы, с которой я смогу справиться: что-то отредактировать, прослушать, переписать. Все, что угодно, чтобы разгрузить тебя и заставить уйти домой не под утро. — Ты же не отстанешь, да? — Чанбин зачесывает волосы назад и вздыхает, а потом замирает, чувствуя знакомое ощущение. Такое бывает рядом с сестрой, с родителями, со старыми друзьями. Чужая близость, проявление участия и безусловная любовь, в которую веришь и в которой не сомневаешься. И ни одной скрытой причины для беспокойства, никакого подвоха - только забота и желание, чтобы близкий человек был в порядке. Сынмину на самом деле плевать, сколько песен он сегодня не запишет и сколько денег на этом потеряет компания. Ему абсолютно все равно на то, что текст мог бы получиться чуть лучше, душещипательнее или пронизывающе и тогда компания смогла бы более выгодно ее продавать. Сейчас для Сынмина все, что делает Чанбин, это просто работа. С которой Сынмин хочет поскорее забрать его домой. — Спасибо, что поддерживаешь меня, — хрипло благодарит Чанбин, а Сынмин криво ухмыляется и кивает в сторону выхода.

***

Они идут по вечерней улице пару кварталов, а когда настает время разойтись в разные стороны, Чанбин касается плеча Сынмина, притормаживая. — Я провожу тебя. — Это еще зачем? Сынмин смотрит испытующе, хмурится и бычится, будто подозревает, что Чанбин сейчас доведет его до дома, а сам поскачет обратно в студию. — Расслабься. Мне просто было бы приятно это сделать. — А мне было бы приятно, если бы ты уже наконец лег спать. — Я и лягу. Но сейчас темно, поздно, мы без менеджера и охраны. Не хочу, чтобы ты… — Чтобы я что? — Сынмин разворачивается к нему и упирает руки в бока, а Чанбин хихикает с его возмущения. — Я просто проявляю заботу о своем младшем. Хилом, худосочном, совершенно не тренированном младшем. — Знаешь, что, Со Чанбин! — гаркает Сынмин, сверкая глазами, — а ну живо пошли. Чанбин продолжает хихикать, когда Сынмин, как на буксире, тянет его за собой в сторону старшей общаги. Предложение проводить его до дома, заканчивается тем, что это Сынмин агрессивно ведет Чанбина домой. Чанбин на протяжении всего пути не может удержаться от смешков и подколов и мысленно радуется, что сейчас они будут дома одни. Совершенно никто не помешает им препираться и дальше. Но только зайдя в квартиру, Сынмин тут же молча кидает рюкзак на пол, уверенным движением идет в ванну Джисона и Хенджина, а через десять минут, пока Чанбин все еще слоняется по кухне, раздумывая, стоит ли перекусить, возвращается с влажными волосами и в чьей-то одежде и устало валится на диван. Чанбин наблюдает, как он сонно зевает, ворочается и пытается улечься поудобнее. — Иди к кому-нибудь в комнату, все равно ведь они пустые, — Сынмин вздрагивает от его голоса, видимо уже успев уснуть. Он отмахивается, переворачивается на бок, подгребает к себе жесткую диванную подушку и пытается обнять ее ногами. — Давай, Сынмин, у тебя потом спина будет болеть. Пошли ко мне, если хочешь. — Отстань. И сам вали спать, утром пожрешь. Сынмин явно засыпает, начиная посапывать, а Чанбин вздыхает и, сам не зная почему, тащит из комнаты Хенджина каремат. Он кладет его рядом с диваном и укладывается, вспоминая, как уже однажды так лежал, донимая Сынмина и мешая ему спать. Это воспоминание заставляет Чанбина хихикнуть. Сон не желает идти, а приоткрывший рот Сынмин выглядит слишком мило, чтобы оставить его в покое. Чанбин, недолго думая, тыкает его в губу. Она мягкая и это ощущается так прикольно, что Чанбин почти с ребяческим восторгом тыкает снова и снова. Он усердно проминает нижнюю пухлую губу, когда Сынмин приоткрывает рот и облизывает его палец, обхватывая его губами. — Сынмин! — Чанбин отдергивает руку и трясет ею так, будто обжегся. А потом смотрит на ухмыляющегося с закрытыми глазами Сынмина осуждающе. — Что? Нефиг мне пальцы в рот пихать. Я надеюсь, ты руки хоть помыл? Или мне все-таки бежать полоскать рот? — Помыл. Не делай так больше. — А ты не мешай мне спать, умник. — Я просто хотел… — Проваливай в свою комнату и ложись уже. Сколько можно? Я зачем тебя из студии выгнал, чтобы ты всякой ерундой дома занимался и все равно не спал? — Мне не нравится, что ты спишь на диване. — Нет, ну какой же ты! Сынмин кряхтит, недовольно ворчит и тяжело поднимается, опуская босые ноги на пол и тряся головой, как большой пес. А потом встает и легонько бьет пяткой по бедру. — Вставай давай и пошли. Большой дракон будет охранять твой сон, принцесса. — Слышь, дракошка, ты не обалдел? Я передумал, иди спать к Джисону. — Окей, тогда я на диван. Сынмин разворачивается и пытается пойти обратно, но Чанбин ловит его, обнимает за талию и тянет следом за собой, не слушая возмущенных воплей. — Понял я, понял, не ори так, — фыркает он, заталкивая Сынмина в свою комнату и сгружая на кровать, — хватит огнем на меня дышать. Сам же говорил — надо поспать. Вот и спи молча, тоже мне, большой дракон. Чепуха ты мелкая. — Чанбин! — рыкает на него Сынмин и встает с места, а Чанбин ржет, валясь на него и прижимая собой к кровати. — Все, я сегодня твое одеялко. Лежи молча и радуйся. — Слезь с меня! — верещит Сынмин и брыкается, а Чанбин, плотоядно хихикая, дует ему в ухо. — Что такое? Так ведь хотел уложить хена спать еще и с ним напросился. А чего сейчас орешь, вот я, вот кровать. Все как ты мечтал. — Бин, я тебе сейчас..! — Что ты там лепечешь? — Чанбин сжимает его крепче, готовясь к тому, что Сынмин сейчас выкинет что-то этакое, а тот напрягается, сильно дергается и вдруг расслабляется. Чанбин удивленно приподнимает голову, разглядывая совершенно безвольное тело под собой. — Эй, ты чего? — Плевать. Одеялко так одеялко. Только в ухо мне не ори и можешь лежать, как хочешь. В принципе, действительно тепло. Чанбин смеется, скатывается с него, а потом встает и приносит плед, чтобы укрыть теплолюбивого Сынмина. — Не обижайся. — Я и не обижался, просто прикинул свои возможности и стратегически отступил. Ты еще свое получишь, хен, так и знай. Но не сегодня. Сегодня делай со мной, что хочешь. — Пабо. Чанбин гладит его по волосам, а потом опускается к шее, слегка массируя. Сынмин удовлетворенно мычит и выгибается под его прикосновениями, заставив Чанбина снова это почувствовать — умиротворение, благодарность. Знание, что кто-то поддержит, несмотря ни на что. — Спасибо тебе. За очень многое, на самом деле, но за сегодняшний день особенно. Я буду больше отдыхать, обещаю. — Врешь. — Нет, просто напрашиваюсь, чтобы ты ходил за мной хвостиком и следил. Щеночек, которому не нужен поводок, потому что он и так знает, где его хозяин. Чанбин милашничает, а Сынмин пихает его рукой в плечо и отворачивается, укладываясь набок и натягивая одеяло. — Отстань. И ляг уже наконец. Если бы я знал, что в тебе столько неуемной энергии — в жизни бы тебя из студии не выковыривал бы.

***