Последняя ночь Второго Консула

— Все свидетели отказались от показаний. Ты свободен. Ты можешь делать что хочешь. Но я хочу, чтобы ты остался у меня. Я потерял дочь... Я хочу обвенчаться с тобой. Ты также красив, как она, твои волосы, твои губы, твоя рука... Дальше Гренуй не слушал. Всё это было мало того, что кошмаром наяву, так ещё и кошмаром, который не намерен заканчиваться. Связать себя узами брака с Антуаном Риши. Одна эта мысль приводила сразу в несколько состояний: сначалу в беспросветную скуку и даже уныние. После отвращение скапливалось в уголках его рта и, если б у Гренуя было хоть минимальное желание, он давно выразил бы на своём лицо всё омерзение, скопившееся к людям за годы, однако сил хватило лишь на презрительный взгляд вплоть до момента, пока тоска не охватила снова. — Ты ведь никого не любишь? — почти в лихорадке спрашивал Риши, сжимая тонкую ладонь сильнее. — Никого? Это единственное, что Гренуй услышал за последние несколько минут. Единственное, что его позабавило. Он даже напряг извилины ради такого, чтобы отчëтливее вспомнить: а что он любит? Как это неудивительно, но совсем немного. Аромат девушки с улицы Марэ уже как несколько лет не интересовал убийцу. Последние годы, когда он ходил по городу в поисках необходимых ингридиентов, всё чаще обращал внимание на девушек и запах их волос и платьев, до его уха доносились разговоры молодых людей о любви. Любил слышать и слушать эти воздыхания в присутствии чужого женского запаха, который легко было сравнивать, который ни во что не стоял рядом с благоуханием одного единственного цветка на зловонной планете. Единственного, достойного восхищения и любви. На уродливом лице даже появилась улыбка. Да, о да, Гренуй любил её аромат, всем сердцем любил, до сих пор он вспоминал о нём — а ещё больше о своём триумфе и своём труде — как о жемчужине в короне короля Франции. Это было его всё. Вся жизнь заключилась в этом желанном, а от того теперь и ненавистном запахе. Ведь что теперь? Жан-Батист получил любовь. И она нисколько не насытила его чёрное сердце. Всё напрасно. Все труды напрасны. Жизнь ничего не стояла. Сознавая это с каждой секундой всё больше, Убийца Девушек едва снова не потерял сознание. Грудь жадно заныла от скопившихся липким комом чувств. Хотелось плакать, бежать, кричать. Он никогда не был частью этого мира и от того ненавидел его сильнее. Риши, почти не моргая, тщательно наблюдал за каждым изменением на лице любимого. Сначала он радовался вместе с ним, полагая, что молодой человек вспоминает лучшую пору своей жизни, возможно, девушку, с которой он видел счастье и покой своей души. Потом нить всего прекрасного натянулась и с треском оборвалась, Риши это чувствовал, в его глазах даже скопились капельки слëз. Он положил вторую руку на его несчастную, изнемождëнную тяготами душевных мук, ладонь. Бедный мальчик, сколько же он пережил!.. Ничего, Антуан мог согреть его холодную ладонь, прижать к своей пылающей, полной неги груди и всю её подарить ему. Одному ему... Если бы только мальчик знал на какое решение он идёт! Общественность однозначно этого не оценит, место Второго Консула потеряно, двери в роскошные имения и влиятельные семьи закрыты, люди не поймут... Но им придётся! Во имя любви уважаемого человека, Антуана Риши, им придётся его понять! О, если бы только они увидели то, что узрел он! Сам Господь послал ему этот Великий дар! Если бы народ только знал как страдал отец, потерявший своё дитя, какой ужас сковал его существо при взгляде на обнажённый труп дочери. Ему казалось, что эта картина будет мерещиться изо дня в день, каждый сон он будет наблюдать за разложением тела Лауры, что жизнь теперь кончена. В момент, когда ему казалось, что он вот-вот разорвëт Гренуя на куски, сожмëт пальцы на его шее и с ненавистью будет лицезреть, как уходит жизнь из мерзкого сосуда, Антуан почувствовал как реки слëз обожгли его щёки... Как он мог, как только смел думать, что этот человек забрал душу его бедной Лауры!? Думать об этом сродни преступлению. Риши корил себя, доводя до безумия, нервы натягивались звонкой струной, лицо багровело и, кажется, последняя капля волнения за Лауру и её убийцу покидала горячую голову... Лаура... Ангел небесный... Да, этот человек был воистину ангелом... — Мальчик мой?.. — полушëпотом спросил мужчина, сдерживаясь от новой волны эмоций. — Нет, — твёрдо и довольно сухо издал Гренуй. Знакомый аромат нещадно резал грудь. — Нет. Я никого не люблю. Надежда озарила затуманенный взгляд. Последние слова раздались эхом по девичьей комнате. Может, как полагал мужчина, молодое сердце когда-то питало любовь и жило этой любовью, но случилась неприятность, забравшая эту способность. О, как он понимал его, прекрасно понимал... Поразившись своей сообразительности, Риши засиял. Он быстро смекнул: неважно, что было раньше, прошлое не имеет значения! Теперь есть только они. Антуан залечит сердце Гренуя также, как сегодня залечил его он. — Значит, мы можем любить друг друга! Любить... Да, воистину любить! Мальчик мой, дорогой, позволишь ли ты мне любить тебя? Не говори, нет-нет! Я и так украл у тебя достаточно сил. Кивни, только кивни. И Гренуй кивнул. Глубоко всё равно кто и как тебя любит, когда тебе стала ненавистна сама суть любви. — Мальчик мой!!! — вспыхнул Риши и прильнул губами к запястью. Горячее дыхание доходило даже до ноздрей. — Дорогой мой, ненаглядный! Жан-Батист! Душа моя! Пылко касался и тонких пальцев Гренуя, которые методично собирали оставшийся жир с тела девушки. — Я клянусь, мой дом станет для тебя раем! Ты найдёшь здесь счастье и покой, обещаю, ты не испытаешь ничего лучше! Я сделаю всё для тебя! В который раз Гренуй пожалел, что переборщил с каплей своего экстракта. — Что я могу сделать для тебя, душа моя? Чем я тебе обязан? — Оставьте меня. Любой другой понял бы, что это просьба о вечном уединении, но не околдованный Риши, который тут же начал собираться, чтобы созерцать творение Господа теперь за дверью. Напоследок он поцеловал гостя в губы. И, если для одного это был неприятный обмен бактериями, вызвавший скорее озноб, чем какое-то тепло, то для второго — исполнение мечт. Вот, скоро он обвенчается, явит всем красоту своего жениха и весь мир их благословит! Они все увидят и поймут! А даже если и нет, то к чёрту! Антуан Риши счастлив и это самое главное! Он наконец-то будет счастлив, как и желал! И будет счастлив до конца дней в объятиях супруга, деля с ним постель. Со временем Гренуй оттает, поймёт, что бояться нечего и откроется новым чувствам, какие в нём не пробуждала ни одна женщина. Не пробудила и в самом Риши... И Лаура... Наконец-то сладкая пытка кончилась. Влюблённый глаз ещё несколько минут наблюдал за попытками несчастного уснуть, прежде чем закрыл дверь. Однако даже так сна не было ни в одном глазу. Гренуй устал от этого мира. Он не знал, что тот ещё мог предложить ему и не хотел даже думать. Ночь укрыла пеленой город. За окнами наконец стихли возгласы. Малая часть разошлась по домам, остальные же продолжали валяться пластом на площади. Кто-то до сих пор совокуплялся. Лучше всего было слышно сразу несколько мужских возгласов на эшафоте. Гренуй пролежал в кровати до глубокой ночи, смотря в потолок. Бежать. Время приближалось к трём часам утра, когда будущий жених покинул покои. Нужно уходить отсюда, прочь. Идти, просто идти... Преодолев этаж, Гренуй подошёл к входной двери, где тут же обнаружил неладное: заперта. Она заперта... В нос ударил знакомый запах. — Дорогой, я не могу отпустить тебя на воздух сейчас... — позади стоял Риши с подсвечником в руке. — Почему ты встал? Что-то случилось? Тебя мучают кошмары? — Да, — ни капли не солгав, сказал Гренуй. Риши едва не упал в обморок. — Милый мой!.. — вскрикнул он, подбежав к жениху, — Как!.. Почему ты не пошёл сразу ко мне?! Ох, ну как я сам не сообразил, идиот! У тебя ведь такой тяжёлый день, тебя почти обрекли на гибель, как я мог оставить тебя одного!.. Прости мне, пожалуйста, прости, пойдём со мной, душа моя. Ладонь Риши почти обжигала бледную кожу. Гренуй поддался в надежде, что это поможет быстрее покончить с мучениями. Мужчины пришли в комнату отца. Шкафы и тумбы из тëмного дуба стояли по обе стороны от двери, стены в основном завешаны английскими и итальянскими картинами, среди которых прямо по центру величественно висел портрет Лауры, написанный ещё только в прошлом году. Рядом с окном значился рабочий стол, аккуратно прибранный и всегда готовый скромно и гордо встречать гостей. Недалеко от стола обосновалась двухспальная кровать. Её когда-то он делил со своей любимой, крепко прижимал к груди; здесь она плакала ему в плечо, шептала чарующим голосом нежности, ублажала и слушала томные вздохи мужа, здесь счастливый отец качал своё дитя, а сейчас заботливо укладывает на новое постельное бельё невинного убийцу. — Тебе нужно расслабиться, я понимаю, — задув свечи, он начал неспешно расстегивать камзол, — я позабочусь о тебе. Гренуй ничего не слышал. Одна кровать сменилась другой, более мягкой, — это всё, что он понимал. Жених готовился к новой возможности заснуть и хотя бы попробовать пережить, стиснув зубы, остаток ночи, как вдруг он отчëтливее услышал запах Риши. Мужчина с материнской лаской погладил острое плечо. Гренуй непонимающе посмотрел на крепкую ладонь. — Всё хорошо, душа моя, — голос переходил на шёпот, — я буду с тобой нежен. Камзол остался небрежно лежать на полу. Расстегивая пуговицы рубашки, Антуан заглядывал в чёрные глаза любимого, которого начинала окутывать злость. Он догадывался к чему всё идёт. Усилившееся потоотделение, острый запах сала на коже головы, и, как вишенка на торте, нарастающий запах семени. В носовой перегородке засвербило. Сам его нос отказывался от этого. — Я понимаю, что для тебя это непривычно, — продолжал тот, нависая над маленьким телом и замечая замешательство в глазах, — но, поверь, это для твоего блага. Позволь мне сделать тебя счастливым. Ты подарил мне сегодня вторую жизнь. Позволь и мне, дорогой. Никогда Гренуй не был в таком отчаянии. Настолько, что кажется, переставал что-либо чувствовать. Обоняние — дар, данный ему жалким Богом — становилось с каждым мгновением проклятием. С каждым вздохом, словом, пуговицей, рубашкой... Когда мужчина снимал свои кюлоты и аккуратно стягивал чужие, голову Гренуя покинули последние мысли. Он надеялся, что именно сейчас смерть и придёт за ним. Между тем, Риши в действительности искрился от счастья. Его не волновала ни отрешенность любимого, ни молчаливое согласие быть раздетым малознакомым мужчиной. Риши чувствовал, что его любовь переживает перед таким сокровенным моментом, конечно, нужно было просто подарить ощущение безопасности. Да, нежное поглаживание по бедру, сладкий поцелуй в нижнюю часть живота хорошо способствовали этому. Для молодого человека у него была достаточно сухая кожа и вялый член. Как Риши и догадывался, мальчик пережил немало несчастий на своём веку... «Но теперь мы есть друг у друга» — продолжал влюблённый, раздвигая ноги Гренуя и мягко поглаживая его скромное пространство. Жених тут же вздрогнул. Никто ещё и никогда не смел трогать его там, уж тем более не смотрел на его причиндалы. Не гладил так нежно и ни за что не пытался воззвать к эротическим чувствам. Однако, когда ловкие пальцы крепко обхватили половой орган, Гренуй коротко выдохнул. Он вспомнил. В деталях вспомнил, как сидел в пещере и в своих фантазиях ублажал себя изысканными ароматами из стеклянных флаконов. На секунду телесные ощущения соприкоснулись с лучшими днями в жизни парфюмера... Риши аккуратно толкнул два пальца внутрь. Всё это было впервые, приходилось подстраиваться. Мужчина боялся произнести хоть звук, нельзя было оборвать эту золотую нить. В тишине, сопровождаемый лишь скромными хлюпаниями, Риши потихоньку увеличивал темп, сгибал средний и безымянный пальцы всё чаще и всё больше лез целовать мужскую грудь. С жадностью ласкать соски и оставлять засосы в шейной ямочке — в одном из наиболее надушенных мест. — О, аmore mio... — почти задыхаясь, шептал околдованный и через пару мгновений вынул резво пальцы. Столько лет достопочтенный Второй Консул Грасса не ощущал своего органа в чужом теле. Так давно он ни с кем не был близок. Блаженство окутало его обнажëнное тело. Ему было хорошо. Настолько, что он забыл спросить у любимого о его состоянии и неспешно принялся двигать бëдрами. Для любимого же ничего не изменилось. Скорее стало чуть менее приятно. Он зажмурил глаза, попытался сбежать от дурного запаха, но неожиданно для себя обнаружил... Антуан пах Лаурой... Разумеется, он же её отец, он часто держал её подле себя, неосознанно дышал и периодически разделял её аромат, да... Но как это всё могло быть возможно? Как он мог до сих пор пахнуть ею? Гренуй сослался на собственные воспоминания и статус отца, позволявший Риши постоянно находиться в атмосфере этого пьянительного счастья. Однако это не спасало. Странным образом воспоминания о запахе Лауры смешивались с менее достойными, но неплохими ароматами. Их было много, очень много. «Это неприличное количество...» — думал парфюмер, — «так нельзя...». Жидкость переливалась во флаконе из-под духов и захватывала нос в плен. Смеялась над ним, истезалась и издевалась так сильно, как ни один живущий не мог. Словно говорила:«теперь ты в моей власти. Теперь ты мой». У Гренуя не было запаха, так что же у него можно было украсть? Свободу. Свободу и возможность противостоять. Он хорошо знал каждый из ароматов, кружащий перед ним, у каждого из них украл ценное, но сейчас они не были в его власти. Они словно танцевали на роскошном балу и насмехались над прибитым к кресту Гренуем. Сам запах стал ему врагом. Риши тихо стонал, сжимая ягодицы возлюбленного крепче. Даже во время брачной ночи он не пылал так сильно. — Любимый, спасибо тебе... — шёпот переходил на скулëж, — Спасибо... Громкие шлепки прыгали по всей комнате. Портрет Лауры искоса наблюдал за происходившим. Мужчина зашёл полностью, откровенно царапая бёдра Гренуя и по-животному долбясь в анал. Тело Гренуя выделяло лишь небольшие крупицы влаги и только благодаря поту Риши процесс шёл дóлжно и естественно. Можно было сказать, что Риши совокуплялся с живым трупом. Но был счастлив. И находился в блаженстве, когда видел изменение в лице будущего супруга. Радовался, когда Гренуй морщил лоб, щëки заливались лёгким румянцем, а из полуоткрытых губ выходил тёплый воздух. Из этих же очаровательных нежного цвета губ слетел кроткий едва слышимый стон. Риши услышал его. Риши услышал, усилил процесс и склонился над любимым. Теперь ещё один... И ещё! Да! «Покажи мне всю свою любовь!..» — думал он, всё лучше слыша стенания ангела, жадно ловя каждый момент, присваивая и любя всем естеством. Он вырисовывал круги внутри половым органом, кусал слегка набухшие соски, запоминал ладонями очертания торса, его мягкость, чувствительность и особенно нежил шею, казалось, саму ахилесову пяту. Словно именно в этой точке было всё... Риши кусал её с болезненной страстью, с обеих сторон, будучи почти в силах оторвать кусок плоти. Гренуй был на грани безумия. Почти также он задыхался от себя самого. Это невыносимо. Они плясали и не останавливались, становились резче, наглее, больше. Прекратить это... Немедленно. Глазные яблоки налились гневом. Необуреваемая ярость сочилась из его желез. Этот дряхлый, ничтожный, кусающий его мешок с дерьмом. Вместо того, чтобы просто убить его на площади, это животное заставило его страдать. А теперь трахает, как в период течки. Рывком жених перебросил мужчину через себя, и вот теперь Риши был снизу, скуля в голос. Консул ухмыльнулся, приняв новые правила игры. Прежде чем Риши стал с силой вбиваться в пятую точку, Гренуй мёртвой хваткой сцепил ледяные руки на горле. — АХ, ДОРОГОЙ! — заорал тот на всё имение. — ДА! СИЛЬНЕЕ, ПРОШУ, ДОРОГОЙ, СИЛЬНЕЕ! ЗАДУШИ МЕНЯ!!! Под оглушительные вопли Гренуй со всей ненавистью сжал глотку. Риши наслаждался. Экстаз плясал на поприще чувств, ликовал от имени Антуана и кричал, что никогда не умрёт. Обезумевшими и опьянëнными глазами он поднимался к потолку. Блаженство настигло его душу. Он видел в потолке черты Лауры и умолял душить сильнее, жалобно выстанывая буквы её имени, как бездомная дворняга. Риши несколько раз сплëл из своих воплей имя дочери. Кажется, она видела его, видела как содрагается отец, из-за чего тот орал сильнее, надрывая до покраснения глотку. Мучимый жаждой, чтобы Господь вырвал язык из его пасти. Вот, вот из него уходит жизнь и... Риши радуется. Души, Господь, души сильнее... Последние искры вылетели из глаз перед сокрушительным криком. Воцарилась мёртвая тишина. Не веря этому, Гренуй ещё несколько минут крепко сжимал горло мёртвого. Только расцепив руки, он понял, что всё и вправду закончилось. Гренуй не сразу встал, услышав тот самый знакомый аромат. Ещё пару минут спустя он встал с члена, почувствовав как ручьём вытекло чужое семя. Голова пуста. Все запахи исчезли, но всё ещё присутствовали. Это еще больше отравляло душу. Запахи, которые он любил больше жизни, осквернены. Теперь в них нет ничего ценного. Гренуй не заснул. Оставшиеся часы до рассвета он лежал на диване возле входной двери с ключом от неё. Поутру он покинул Грасс, стараясь держаться как можно дальше от людей. Обнажëнное тело Второго Консула нашли только этой ночью в его спальне. Если верить показаниям, он умер счастливым с блаженной улыбкой на губах.