Воспоминания

Люблю. Люблю, люблю, люблю… — бесконечный поток мыслей и бабочки в животе каждый раз, как они оставались наедине. Как ощупывали руки и лицо друг друга, будто в первый раз. Как целовались до расплывающейся перед глазами картинки от недостатка воздуха. Как сидели на крыше поздним летним вечером и наблюдали за появляющимися звёздами и ходившими внизу людьми. Любили. Любили больше кого бы то ни было. Больше родителей, себя, своих комиксов. Никто не беспокоился за них, пока они в тишине наслаждались присутствием друг друга, свесив ноги вниз. Пока обсуждали новый сюжет, иллюстрации и отношения героев. Пока ассоциировали этих героев с собой. Друг с другом. — а помнишь… — неожиданно поданный голос, после которого разговоры не стихнут до самого утра. Бесконечные воспоминания, созданные ими. Скоро рассветное солнце будет светить прямо в глаза, а Марк будет любоваться волшебно падающими лучами на огненно-рыжие волосы Натаниэля. И никто им не помешает. Вернись они домой хоть через два, три, четыре дня — никто не заметит. Но они вернутся. Лягут отсыпаться в обнимку после очередной бессонной, полной воспоминаний ночи. Они всегда защищали друг друга. Всегда забирали из ненавистного дома, наполненного криками и запахом алкоголя и сигарет. Всегда были рядом, готовые спрятать под своё крыло. И совсем неважно, что это крыло скоро тоже будет ранено и тоже будет нуждаться в помощи. Марк всегда помогал Натаниэлю, когда тот приходил к нему с новыми порезами. Никогда его не ругал и со всей нежностью, на которую только был способен, целовал его щёки и запястья, сцеловывал слёзы, обрабатывал раны. Говорил, что всё наладится. Пусть и сам в это мало верил. Пусть он иногда всё же скрывал свои маленькие порезы под перчатками, Нат, забираясь под них пальцами, всё равно всё прекрасно понимал. Тоже молча принимал, невесомо целовал и шептал на ухо: «всё будет хорошо.» У Натаниэля в шкафчике всегда лежала запасная баночка чёрного лака. «Вдруг у Марка закончится, вдруг внезапно сотрётся, вдруг ещё что-то». Вдруг придётся что-то замазать, чтобы родители не увидели. Они часто сидели в чужих подъездах. Даже не разговаривали, шептались, лишь бы бабки не выгнали. Летом ещё можно найти какую-нибудь заброшку или ту же крышу, а зимой приходится прятаться как крысам в батареях. Они сидели на широких подъездных подоконниках, прижавшись друг к другу. Любезно подставляли друг другу плечи, если вдруг сильно в сон клонит. Сплетали пальцы в замок, зарывались руками в волосы, а невесомые поцелуи в губы иногда перерастали в жаркие и просящие. — Я не могу… Я так больше не могу, Марк! Они, они… — он жмурил красные и опухшие от слёз глаза, зарывался руками в волосы, всхлипывал, кричал, хватался за одежду, руки, плечи Марка. Никак не мог успокоиться, жадно хватал воздух ртом и отчаянно пытался зацепиться хоть за что-то взглядом. — Они нашли мой скетчбук, а там… — он снова зашёлся в рыданиях. Марк обнимал его, гладил, шептал что-то в надежде, что это хоть немного успокоит Ната. — Посмотри на меня. — Ансьель взял его лицо в свои ладони, вытирая слёзы большими пальцами. — Дыши вместе со мной. Вдох, выдох… — и он дышал. И это помогало. В попытках успокоиться Натаниэль уснул прямо у Марка на руках. Он не спал всю ночь, рисуя финальные фреймы для их комикса. Сейчас не успел, но потом обязательно расскажет, как родители нашли эти рисунки. Какой скандал устроили, как ему прилетело и где болит, и как эти разорванные странички полетели в мусорку. Обязательно расскажет. Но чуть-чуть попозже.