Луна, проглотившая дракона

Крупные пушистые снежинки хлопьями медленно кружились в своëм небесном танце, всë ближе подплывая к укрытой белым пухом далëкой тëмной земле. Одна из них, особенно большая резная и витиеватая, медленно опустилась на крохотную чëрную мордочку, вздрогнувшую от морозного прикосновения. Тот час же из ноздрей вылетели клубочки горячего пара и снежинка, уютно разместившаяся на тëмной чешуе, начала таять, стекая крупными каплями в слегка приоткрытую пасть. Почувствовав прохладную сладковатую жидкость на языке, маленький дракончик, издал тихий удовлетворительный рык и принялся всматриваться в тëмную высь, выискивая новую снежинку, которая могла бы подарить ему желанную влагу. Он в нетерпении подгребал маленькими когтистыми лапками снег, перебирая его. Чешуйчатый хвост, не отставая от лап, вертелся из стороны в сторону, создавая белоснежные кучки вокруг себя. Два больших антрацитовых с серебристыми вкраплениями глаза неотрывно следили за возвышающимся огромным потоком, медленно приближающимся к нему, в своëм странно-прекрасном танце. Малышу хотелось верить, что все они, все эти белые большие холодные, постоянно падающие вниз, комочки спешат именно к нему, танцуют для него и дарят частичку своей жизни, исчезая на его мордочке. В то время маленькому, покинутому всеми существу, было необходимо верить хотя бы в это, когда следом за снегопадом приходили холодные и беспощадные бури, от которых он прятался в полурасколотом глиняном цветочком горшке, непонятно как очутившемся в этой безлюдной белой пустыне, обдуваемой всеми ветрами, приносящими снег и морозы. *** С каждым разом становилось всë холоднее, и снежинки таяли всë медленнее и медленнее, опускаясь на драконью мордочку, словно они рассердились на чëрного малыша, были не рады его слабеющему дыханию, хотели, чтобы он исчез. Глиняный горшочек почти полностью покрылся острым инеем, слившись с морозной пустошью вокруг, отчего дракончику становилось грустнее. Ведь даже его импровизированный домик смог прижиться здесь, а ему оставалось лишь дрожать, как можно сильнее сжавшись всем телом, отогревая замëрзшие мягкие лапки и кончик хвоста. Сверху всë так же огромными хлопьями падали снежинки, укрывая собой всë видимое и невидимое пространство вокруг. Теперь это зрелище не казалось малышу весëлым праздником, на котором все радовались и плясали, восторженно приветствуя его в этом мире. Белые комочки уже не были сладкими и приятными, от них веяло холодом и безразличием, удручающим маленькое сердечко юного дракона. Дрожа, он зарылся кончиком носа в пространство между передними лапками и закрыл глаза. Ему очень хотелось спать. *** Забившись в дальний уголок своего убежища, дракончик тихо наблюдал за множеством касающихся земли снежинок. Сосредотачивая свой взгляд на одной из них, он тотчас же в страхе зажмуривался и нервно прижимал конечности к телу. Сейчас ему было до ужаса тоскливо и тревожно, всë снаружи было невероятно холодным и пугающим, отовсюду ему слышались злые крики и вопли, ненавидевшие его существование, желающие крохотному тëмному существу с мягкой блестящей чешуëй поскорее исчезнуть из их белоснежного мира, в который он заявился так нагло и инородно. Он едва сдерживал жалобные всхлипы, которые могли бы вырваться из его горла в любой момент, навлекая на него ещё большее осуждение. Дракончик провëл в таком положении много времени и его силы были уже на исходе, нещадно клонило в сон и лишь страх перед падающими с неба злыми колючими хлопьями не давал ему закрыть глаза. Однако время шло и веки его опускались всë ниже, оставляя для взгляда лишь тонкую полоску света. Где-то наверху послышался громкий и странный, совершенно чуждый этому тихому месту, звук. Будто что-то отчаянно и беспощадно сталкивалось с ветром и снегопадом, роняя множество снежинок вниз, где они с протяжным гулом таяли и умирали. Этот звук и последующий грохот, с треском опустившийся на землю, было последним, что услышал дракончик, прежде чем обессилено опустить голову вниз и закрыть глаза. Ему уже было не холодно, была лишь бесконечная усталость и пустота. **** Очередной тяжëлый вздох эхом разнëсся по огромному пространству пещеры, проскользив по тëмным очертаниям стен, отражаясь от высоких сводов, покрытых кристальными сталактитами, сверкающими прекрасным голубоватым блеском, который охватывал все темнеющие участки и сладки многовековой породы. Это было волшебное место, сошедшее будто со страниц старинных легенд, начертанных на старой, пожелтевшей и истлевшей от времени бумаге, прикасаясь к которой, можно было ощутить тепло своих пальцев через тонкое полотно страницы, вот-вот готовой рассыпаться от неосторожного движения чтеца. Лишь какая-то неведомая сила удерживала иссохшиеся письмена от развеивания потоком времени, а потому, не желая покоряться судьбе, предначертанной каждой из древних книг, она оставалась целой, храня в себе множество невероятных историй, будоражащих воображение. Этот чëрный дракон, в одиночестве доживающий свои последние годы, прочëл тысячи и десятки тысяч сказаний и мифов, когда-то искренне поражавших его ум. Теперь же, воспоминания о своей юной наивности не вызывали в нëм ни одной сносной эмоции, которую не стыдно было бы продемонстрировать, не стесняясь быть после не понятым, а потому, лишь горькая усмешка исказила его морду. Из глубоких ноздрей повалил чëрный дым, когда за очередным вздохом последовал выдох, полный пустоты и смутной печали, граничащей с одиночеством, не покидающим дракона уже долгое время. Это ощущение где-то внутри своего тела настолько привычным стало для его жизни, так глубоко пустило алчные корни в душу, что проснись он однажды и не ощути этого пугающего чувства, то подумал бы, что уже мëртв. "Как глупо..." - не слишком далеко он ушёл от смерти, чтобы не ощущать еë спокойный взгляд за спиной. Она не торопила его, давая собраться с мыслями, завершить всë начатое, попрощаться с прошлым и, отпустив его самому в последнем полëте пересечь грань. В ней не было и капли кровожадности, только безмолвное терпеливое ожидание, служившее для дракона лучшей поддержкой из всех возможных. Его пустые глаза в который раз обвели своды пещеры бессмысленным взглядом, будто пытаясь найти, за что ухватиться. Порой дракон и сам поражался своим глупым мыслям, не желающим течь размеренно и степенно. Они постоянно то и дело метались от воспоминания к воспоминанию, высвечивая перед внутренним взором знакомые сцены из жизни. Его жизни. И сейчас, спустя сотни лет, как же хотелось ему забыть всë то, что не давало ему покоя в этой огромной безжизненной пещере. В полном одиночестве, он надеялся избавиться от терзающих душу воспоминаний, но они, как назло, продолжали прорываться сквозь множество заслонов времени, всë ярче и ярче представая перед ним. Как же он устал. Устал от такого безнадëжного существования, подобно прекрасной бабочке с нежными голубыми крыльями, попавшей в сеть паука. Она трепещет, бьëтся в своих оковах, но лишь сильнее запутывается в них, приближая свой конец. Для неë уже не существует надежды, у неë нет права верить, что судьба сжалится над еë несчастной жизнью и спасëт. Ведь, что она успела повидать за пару дней, отведëнных ей? Но всё бессмысленно, конец неминуем, и не существует в этом мире силы, способной протянуть руку и порвать паутину, освободив бабочку, дав ей новое начало. Но тогда ему протянули руку. Ему, новорождëнному громовому дракончику, непонятно по чьей воле оказавшемуся в снежном аду - практически безжизненной пустоши, простирающейся далеко за пределы горизонта. Тогда он так наивно подставлял свою маленькую чëрную мордочку ожидая ласки прекрасных белоснежных пальцев с серебристо-голубыми коготочками, которые нежно и ласково касались его рожек и лба, поглаживая чëрные матовые чешуйки. Как дракончику тогда хотелось поскорее вырасти и уподобиться Ему, тому, чьи ладони были так мягки и красивы, чья фигура поражала воображение наивной души своим благородством и статью, чьи восхитительные серебристо-белые крылья были так огромны, что закрывали солнечный свет, когда их владелец величественно сидел на краю ледяного ущелья, устремив взор стальных глаз вдаль. О небеса, как хотелось ему вечно следовать за этим прекрасным драконом, будто являющимся порождением огромной луны, каждую ночью восходившей над снежной пустошью. Хотелось, чтобы Он обратил на его невзрачную чëрную фигуру, совершенно бессмысленно выглядящую в этом обилии белого, хоть каплю внимания, задумчиво проводив взглядом и улыбнувшись. Антрацитовые блестящие глаза крепко зажмурились. Сжав челюсти до зубовного скрежета чëрный дракон гнал от себя ненавистные изображения прошлого. Давно забытые чувства чуть было снова не всколыхнулись, но были задавлены и вновь отступили в тень. "Глупый преданный зверь! " - укорял он себя, сотрясая гневным дыханием своды своего убежища. Теперь уже злость полыхала под его кожей. Огромные чëрные передние лапы с силой сжимались, с ужасным скрежетом сминая драгоценные подносы и кубки. Слышался звон падающих монет и звуки трескающихся драгоценных камней, когда-то украшавших прекрасные золотые изделия, безжалостно раздавленные драконьими когтями. Чувства клубились в нëм неясным размытым потоком, и не было никакого шанса отличить яростную злобу, клокочущую внутри, рвущуюся наружу в порывах уничтожить всë и вся и наконец остаться в благословенной тишине, не ощущая гулкого биения проклятого сердца, от чего-то другого, отвечающего довольным урчанием на вскользь произнесённое имя. "Эклипс" Имя, которое чëрному дракончику подарило существо, ставшее для него целым миром, затмившее своей красотой и солнце, и звëзды, проникшее в самые потаëнные глубины его души. Куда бы не шëл Аргенти, взгляд громового малыша всегда был прикован только к нему. День за днём малыш следовал за серебрянокрылым красавцем вдоль снежных барханов, уже не кажущихся такими пугающими, как прежде. Кончик его хвоста всегда радостно подëргивался, когда он, стараясь быстрее перебирать маленькими когтистыми лапками, пробирался сквозь небольшой слой свежего снега, мягкого и приятного, пытаясь не отставать от старшего, чья лëгкая поступь даже не оставляла следов на белоснежной глади. Немного вьющиеся серебряные волосы обрамляли изящное белое лицо, словно принадлежавшее прекраснейшей фее из сказки, невероятно нежное и пленительное. А дивные стального оттенка глаза, переливающиеся в бликах луны расплавленной ртутью каждый раз представляли совершенно незабываемое зрелище, изгибаясь подобно полумесяцам, когда нежно-розовые губы расплывались в сладкой улыбке. Весь образ Аргенти - серебряного ледяного дракона - очаровывал, будто изнутри искрясь манящей красотой, недоступной никакому желанию. Никто в этом огромном мире не был бы достоин коснуться этого прекрасного существа, даже сама мысль об этом вызывала отторжение у чëрного дракончика. Никто не достоин и достоин не будет. Однако то, что серебряный позволил ему, такому неказистому и безобразному приблизится, быть подле него, неимоверно окрыляло юную душу, отчаянно желавшую того, чего она была лишена при рождении. Она будто надеялась восполнить пустоту, клубящуюся с громким молчанием, словно в ожидании своего часа, прекрасным серебряно-белым цветом, мягко растекающимся по ладоням и пальцам и по капле растворяющим тëмную сердцевину, окружëнную колючими пушистыми нитями. **** Огромное тело слегка подëргивалось и тëрлось об землю от резких движений челюстей, разрывающих тëплую плоть, сочащуюся свежей алой кровью, тонкими струйками стекающую на холодный камень. Мощные челюсти с силой вырывали очередной кусок мышц и костей из несопротивляющегося умирающего в мучениях синего дракона. Его глаза давно закатились, не выражая больше ни одной мысли, кроме жажды быстрой смерти. Внутри он уже был мëртв, для него больше не существовало мира и прекрасного моря, ласкающего его гребень своими сверкающими лазурными волнами и солëным бризом, который забирался полной грудью, принося лëгкость и удивительное чувство свободы, которое ощущаешь лишь в полëте, паря высоко над землёй и облаками. Белоснежная продолговатая голова, увенчанная двумя серебряными ветвистыми рогами медленно приблизилась к обрывисто колышащейся груди. Нежная улыбка коснулась изящной драконьей морды, а стальные глаза изогнулись прекрасными полумесяцами. Весь его вид излучал мягкость и уют, непременно ассоциирующийся с чём-то тëплым и добрым, ласково заключающим в объятия. Мелкие блестящие чешуйки красиво переливались в лунном свете, который проникал в пещеру через большой разлом в потолке, увитый плющом и зеленью. Сказочную картину разрушали лишь алые капли, крупными жемчужинами лежащие на белой чешуе. Серебряный дракон открыл свою пасть, из которой показался длинный раздвоенный язык, мягко скользящий по острым клыкам, слизывая с них остатки плоти и крови. Устремившись дальше, его язык коснулся краëв рта, медленно и с наслаждением обводя их по контуру. Этот процесс неспешной трапезы приносил Аргенти ни с чем несравнимое удовольствие. Каждый раз, глядя на еле трепыхающуюся под собой жертву, он ощущал в себе невероятную силу и удовлетворение. Как замечательно было наблюдать как отчаяние сменялось обречëнностью, как затухали надежды на спасение или милость, как холодела кровь его жертв, когда их взгляды встречались. Ледяные ящеры всегда славились своим упрямством, граничащим с эгоизмом, считающимся чрезмерным в своих проявлениях даже среди таких зачастую зависимых от своих желаний существ как драконы. Их воля была абсолютна, и ничто не было в силах противостоять ей. Они следовали лишь своим целям, готовые ради их исполнения поступиться не только моралью но и древними законами, возникшими одновременно с энергией и миром. Пока они могли получить то, что хотели, средства не волновали ледяных. Так же было и с Аргенти, подобравшим новорождëнного громового дракончика, вылупившегося посреди безжизненной снежной равнины. Ему было неизвестно почему, но в тот момент, когда его стальные глаза встретились с антрацитовыми, что-то промелькнуло в груди, словно тонкий разряд, колыхнувший ледяные струны души, с которых осыпался многолетний иней, открывая взору металлическую гладь. Это было странное и непонятное новое ощущение, которое предпочитающий лишь собственную компанию ледяной ящер не чувствовал ранее, однако оно принесло ему необъяснимое медленно расползающееся тепло и даже намëк на радость. Закончив разглядывать свою жертву, серебряный дракон медленно приблизил свою пасть с голове морского ящера, бессильно лежащей на холодных скалах. Всë тело молодого синего дракона было покрыто рваными укусами, куски плоти нескладно висели на крыльях и туловище, из вспоротого брюха вывалились бордового цвета внутренности, покрытые сверху полупрозрачной склизкой плëнкой, не дающей им полностью покинуть тело. Рëбра торчали из разорванной грудины, открывая вид на синеватый кожаный мешок, располагавшийся рядом с лëгкими и сердцем. Он был прокушен в нескольких местах, и сейчас из нескольких больших неровных отверстий медленно, по капле, сочилась густая тëмно-синяя жидкость, сверкающая будто яркое ночное небо, усеянное тысячами звëзд. Но, смешиваясь с кровью и организменными выделениями, она не казалась прекрасной, напротив, еë вид и запах вызывал лишь желание поскорей отвести взгляд и крепко закрыть рот и нос ладонью, дыша быстро и через раз, подавляя рвущиеся рвотные спазмы и сглатывая накатывающую желчь в горле. Когти были отвратительно обломаны, оставив кривые глубокие борозды на твëрдой породе. Жилы и мышцы на лапах рвались от напряжения и больше они не могли иметь силы сопротивляться. Осталось лишь изломанное полуживое тело, которому больше бы подошло называться живым трупом, однако Аргенти ещё было что почерпнуть из него. И этот миг был слаще всего. Белоснежные челюсти неспешно приоткрылись, и длинный раздвоенный язык, ловко миновав преграду из клыков, направился к голубому камню, выросшему в лоб умирающего дракона под ним, с наслаждением проведя по ребристой гладкой поверхности и оставляя после себя прозрачный влажный след. В тот же миг прежде затуманенные глаза морского ящера прояснились и наполнились гневом и безумной смесью горя и страха. В отчаянной попытке оттолкнуть ледяного дракона, его тело напряглось, собирая последние силы. Длинный хвост, увенчанный изящными тонкими плавниками на конце, выгнулся для стремительной атаки, которая непременно достигла бы своей цели, если бы не болезненные спазмы, преследующие каждое его движение и замедлившие удар настолько, что серебрянокрылый с лëгкостью резким движением смог прижать его к земле. Наслаждаясь своей властью над более слабым существом, Аргенти сжал хвост одной из задних лап, с силой прижимая его к каменному полу до тех пор, пока не услышал ласкающий слух хруст, после которого синий чешуйчатый хвост обмяк, а тело под ним стало болезненно подрагивать. Жизненный цикл дракона тянется веками и тысячелетиями, и всё это время они постепенно накапливают в себе всё больше эссенции духа, становясь могущественнее и продлевая своë существование. Нередко они достигают той ступени, когда накопленная сила изливается из их тела и застывает на его поверхности в виде кристалла, способного хранить в себе самое важное, что есть у любого дракона - душу. Даже после смерти тела этот камень, созданный при помощи эссенции духа, помогает присутствовать в этом мире сознанию дракона и его воспоминаниям, позволяя перерождаться в своих потомках многие поколения спустя. Самоцветы души - так называют эти образования, невероятно ценящиеся каждым ящером, обладающим ими, ведь вырастить их можно только раз в жизни, а потому они редки и тщательно оберегаемы. Разумеется, Аргенти знал о причине последней борьбы синего дракона, находящегося на пороге гибели, но упорно пытавшегося удержать последнюю частичку своего существования в этом жестоком мире. Однако, подобное вызывало в нëм лишь ещё большее желание забрать самоцвет, покоящийся меж крепких лазурных чешуек во лбу его сегодняшней жертвы. Уже несколько десятков лет от отнимал силу других драконов, поедая их сладкие тëплые сердца, так дивно разливающиеся терпкой кровью в его глотке, и драгоценные камни духа, содержание в себе концентрированную эссенцию, после многих лет подарившую ему право называться сильнейшим драконом и Королëм. Ужасную тайну могущества ледяного ящера знало лишь одно существо, тихо, практически не дыша, чтобы не привлекать к себе внимания, сидящее на каменном выступе в отдалении от кровавого пиршества. Подмяв под себя лапы, когти которых то и дело норовили впиться в скальную породу, и прикрывшись большими крыльями, он не смел отвести взгляд антрацитовых глаз от действа внизу. Его зрачки, то сужающиеся до размеров иглы, то расширяющиеся вновь, закрывая собой всë пространство глаза, бегло скользили по искалеченному, слегка дрожащему, телу, которое почти не подавало признаков жизни и было даже не блеклой тенью того доброго ящера, поделившегося с ним, впервые встреченным незнакомцем, только что пойманной рыбой. Чëрный дракон безмерно любил и почитал серебрянокрылого, считая себя во многом ниже, что давало бы ему право находиться подле своего божества. Неравность наполняла его слабую душу надеждой на продолжение того маленького спектакля, что он прокручивал в голове день ото дня. Его страшили мысли о том, что когда-нибудь счастливые времена закончатся и ему придëтся расстаться с ледяным драконом, который в любой момент мог бы потерять свой интерес, заставивший исчезнуть следом и мягкую улыбку, и тепло его нежных белых рук, и ... А потому, впервые получив странную, жуткую просьбу, громовой дракон почти не колебался, отчëтливо понимая, что ответь он отказом, и светлая улыбка с прекрасным прищуром стальных глаз тут же сменилась бы холодным презрением и разочарованием. Кошмар возможных событий слишком явно вставал у него перед глазами, словно наяву он видел медленно опускающиеся уголки губ, исчезающий прищур и опускающиеся веки. Морозный взгляд и абсолютно безэмоциональное лицо, медленно покрывающееся синеватым инеем, который идеально подходил бы ему; словно рождëнный вместе с этим холодом, но на время гасивший его в себе, чтобы казаться более живым, чем есть на самом деле. Первым был маленький вишнëвый дракончик, едва ли доходящий ростом ему до холки. Всë их недолгое знакомство, он постоянно щебетал забавно прыгая вокруг него и сверкая яркими глазками, в которых отражалось заходящее солнце. Чëрный до сих пор помнил, как его персиковые глаза заполнились страхом и отчаянием, когда его тело было безжалостно разорвано и проглочено в один момент. Миг, когда длинный чешуйчатый хвост, который стройной полоской покрывали алые пëрышки, исчезал в белоснежной пасти, ещё долгое время стоял у него перед глазами, а в уши набатом врывалась произнесëнная мягким голосом Аргенти фраза: "Я горжусь тобой, Эклипс. " Я горжусь тобой,... мой милый... Эклипс... Раздвоенный длинный язык вновь с наслаждением заскользил по матовой голубой поверхности кристалла, теперь совершенно не обращая внимания на невнятные трепыхания морского ящера, с совершенным ужасом следящим за медленными движениями Аргенти, скосив мутнеющие глаза. Утолив своë любопытство серебряный не стал ещё больше затягивать свою пытку, хотя чувствовал в себе слабое желание продолжить, эта добыча уже наскучила ему, а значит, оставалось лишь скорее закончить трапезу. С громким хрустом, который разнëсся по огромному пространству пещеры, за долгое время привыкшей к запаху крови и страха, ледяной дракон вырвал самоцвет из лба синего ящера, чью морду в последний раз исказила гримаса агонии, и, проведя языком по гладкой поверхности в последний раз, проглотил его, ощущая как медленно растворяется в его теле энергия, накопленная мëртвым драконом за все годы жизни. Чувство, когда чужая сила, недоступная тебе ни при каком раскладе, всё же становится с тобою едина, было подобно наваждению, одержимости, наркотику, дурманом окутывающему разум. После каждого подобного пиршества самоцвет, прежде имевший белоснежные тона, приобретал всë больше оттенков серебра, стали, и... лунного света, к которому всю свою сознательность стремился Аргенти. Закончив впитывать в свой самоцвет эссенцию духа морского змея, стальной дракон слизнул оставшиеся на подбородке капли крови и плавно перетëк в свой очеловеченный облик, став неотличимым от любого не обличëнного долголетием существа, называемого человеком, лишь за исключением глаз, хранящих в себе неумолимую мощь, скопленную чередой десятков убийств, и сверкающего кристалла во лбу, отражающего свет звëзд, протискивающийся в пещеру через расщелину под потолком. Даже покрытый разводами от чужой крови этот ящер был всë так же прекрасен, как и в первый день их встречи много лет назад. И за всё это время Эклипс так не сумел найти в себе силы отвести от него взгляд. Каким бы безжалостным чудовищем не оказался ледяной дракон, сердце не желало биться медленнее, заходясь гулким стуком при каждом даже мимолëтно брошенном на него взгляде, в то время как разум вопил о нарастающей с каждым днëм опасности, чутким преследователем нависшей над его жизнью. Чëрный знал, догадывался, что однажды и он сам может оказаться на месте разорванной туши, лежащей внизу в луже собственной крови и отвратительной желчи, но не мог заставить себя всë бросить и сбежать, словно, подобрав дракончика в тот день, когда над всеми снежными пустотами бушевала ледяная буря, Аргенти невидимыми, но неизменно прочными цепями, приковал его к себе навеки. Если желание силы ледяного ящера когда-нибудь затмит разум, громовой не сумеет ему воспротивится. От этого конца, как в глубине души считал Эклипс, его уберегает лишь то, что он ещё даже не начинал выращивать свой самоцвет, хотя и не раз ловил на себе вгляд стальных глаз, смотрящих оценивающе пристально, как затаившаяся в траве змея, готовящаяся проглотить умывающуюся утренней росой мышь, забавно дëргающую усиками и носом, когда на мордочку попадает очередная холодная капля. От подобных взглядов всë тело замирало в оцепенении, а холодный пот струился по спине, пока на бледном лице не расцветала умиротворëнная улыбка, а глаза не принимали ласковый прищур, отпуская напряжение, искрящееся меж ними. Разумеется, сам ледяной знал о метаниях своего подопечного так же ясно, как и о страхе, закравшемся в его душу, но не видел причин прекращать эту увлекательную для него игру, развеивающую холодную скуку, с течением лет всë чаще навещающую пропитанный едким туманом разум. {Бом!} Когда бьëт золотой колокол, всё падают ниц, испытывая странный и непонятный трепет, пронизывающий их души. С этим звуком в расщелину под потолком ледяной пещеры где-то в Костяных горах ступило существо, одновременно будто объятое пламенем солнца, но и сторонящееся его пленящего яркого света. С лëгким стуком кожаные сандалии опустились на каменную твердь, давая ощущение скальной породы пропитанной липкой кровью под ногами. Взгляд гелиодоровых глаз медленно и неспешно, словно ничто в мире не могло поколебать его, проплыл по изувеченному драконьему трупу, дойдя от хвоста, увенчанного плавниками, до морды с синей чешуëй, от чего и без того тонкие губы едва заметно сжались. Золотые глаза со светлыми веретеновидными зрачками, обрамлëнные солнечным светом, устремились к дракону, расслаблено стоявшему неподалëку в своей человеческой форме. Стоя вот так, напротив друг друга, они были полными противоположностями, как жар и лëд, как солнце и луна, но никто бы не посмел отвести от них своего взора, боясь упустить хоть малейшую частичку чужеродной силы, что зарождалась между ними в тот миг. Воздух искрился, будто обретя свою волю, сгустившись по углам пещеры, желая наблюдать за тем, что неминуемо бы произошло между сильнейшими драконами поколения, объятыми инстинктом королей. Сжав зубы, Аргенти медленно пропустил через них воздух, выдыхая облако холодного пара. В уголках его рта всё также находились уже подсохшие пятна бордовой крови, придавая его образу опасности, открывающейся в чëм-то свиду прекрасном и безобидном, подобно тому, как случайная жертва, в восхищении протягивая свою руку, дабы коснуться этой манящей красоты, получает лишь струющуюся по земле свежую кровь и запоздалый страх, приходящий вслед за осознанием, медленно расползающимся в груди. Глаза приняли свою обычную умиротворëнную форму, искривившись полумесяцами, в них не читалось ничего, кроме жажды крови, тщательно скрываемой им до сегодняшнего дня. "Иса,...ты наконец пришëл ко мне." - отчëтливо пронеслось в сводах каменного гроба, заточившего в себе десятки душ, стенающих и вечно скорбящих, но расколотых и неполноценных. Лицо серебрянокрылого исказилось в гримасе, одновременно напоминающей оскал и добродушную улыбку, с которой встречают давнего друга. Пространство вокруг его тела мгновенно покрылось инеем, от жуткого холода, исходившего от него во время трансформации. Золотой дракон, не отставая от него, рассыпался солнечной пылью, вихрем кружившейся вокруг его тела, возвращая свой первозданный облик. Громовой дракон мог лишь наблюдать за этой невероятной сценой встречи сильнейших драконов на этом свете. Сам мир шептал ему о невероятной мощи, хранящейся в их телах и готовящейся с буйством вырваться наружу в жестокой схватке за право называться единственным. С каждым ударом мощных лап, сотрясающих пещеру, Эклипс отползал вглубь каменной уступа всë дальше, накрывая голову крыльями и прижимая хвост ближе к подрагивающему телу. Колоссальное давление обрушилось на его неокрепший разум в тот момент, когда, распахнув две пары сияющих золотом крыльев, дракон, названный Исой, изверг из своей пасти белое пламя, вмиг растопившее лëд, создаваемый стальным. Две великие силы столкнулись перед его глазами, являя ему своë истинное могущество. Мог ли чëрный когда-либо представить что когда-нибудь найдëтся кто-то, способный затмить его божество, раздирая золотыми когтями серебро чешуи на грудине и крыльях, мог ли вообразить, что следующий драконий рëв, молящий о пощаде будет принадлежать его спасителю и палачу? Никогда. Мог ли подумать, что ласковый взгляд и улыбка, брошенные ему, в тот момент, когда белоснежные пальцы стирали липкую кровь с алых губ, были последними... **** Разомкнув челюсти сжатые до боли, чëрный дракон уронил свою голову на одну из драгоценных горок, тщательно собираемых им для своей пещеры. В ту ночь выплеснувшаяся концентрированная драконья мощь стала для него, молодого и не до конца развившегося ящера, подобно яду, душащему его, сдавливающему грудную клетку, выталкивая из него живительный воздух. Он помнил, как в агонии раздирал себе горло когтями, мечась по выступу и содрогаясь крупной дрожью всем телом, и как потерял сознание от боли, охватившей сердце, когда громкий надрывный предсмертный вой пронëсся над белыми горами. Очнулся антрацитовый дракон в своей человеческой форме, наконец проявившейся спустя долгие годы бесплодных попыток овладеть ею, когда рассветное солнце пустило свои лучи вглубь пещеры, освещая обширное пустое пространство. Вокруг не осталось ничего, кроме разрушенных сводов и лужи засохшей крови на полу, уже слегка припорошëнной утренним снегом. Всё словно оказалось мучительно долгим сном, в одночасье смытым неспешным потоком редких маленьких снежинок, плавно опускающихся к земле. Однако перед глазами застыла картина приближающихся гелиодоровых глаз и длинных прямых золотых волос, коснувшихся его щеки, когда тонкие губы, разомкнувшись, говорили ему что-то о предназначении его жизни и цели, которую необходимо достичь. Все слова, произнесëнные золотым тогда, давно уже стëрлись из его памяти, оставив после себя лишь невнятное ощущение важности, так и не понятое им даже спустя сотни лет существования. Чернокрылый не находил в себе ни сил, ни желания продолжать бессмысленную борьбу с самим собой, не утихающую ни на секунду с того самого дня, как он лишился своего личного света, опасного и губительного, но подарившего ему хрупкую и совершенно бездарную надежду, которая, однако, была ему необходима так же, как воздух или земля под ногами. А потому, его тело истощало само себя, не находя иного выхода из печали, намертво вросшей в его с каждым днём медленней бьющееся сердце. Он был готов покинуть этот мир уже давно, и не испытывал ненужных желаний, привязавших бы его к жизни, заставивших вновь разойтись тлеющему в груди пламени, прежде отдающему тëмными разрядами молний. Огромные антрацитовые глаза медленно закрывались, их владелец с трепетом ожидал времени, когда, покинув этот мир, он бы смог наконец вновь встретиться с Ним, ощутить тепло Его нежных прикосновений, заглянуть в прекрасные стальные глаза, искривлëнные полумесяцами. И лишь в последний миг, его чëрные зрачки уловили золотистое сияние, на миг отразившиеся в гигантских кристаллах, растущих из пола и потолка пещеры, и тут же погасшее, как мимолëтная иллюзия, что всё же заставила крохотную искру пройти сквозь остановившееся сердце, котрое вновь неспешно и с явной натугой зашлось в тихом стуке. Осмотрев место сияния, коим являлся дальний, скрытый тенями, угол пещеры, громовой дракон, устало вздохнув, поднялся со своей драгоценной лежанки и направился к заинтересовавшей его каменной нише, служащей ему складом для сокровищ, которые не смогли поместиться в основной зале. Он плавно, покрывшись чëрными искрами, перетëк в свою гуманоидную форму, волоча по полу длинную мантию, подпоясанную широким красным поясом с рядами маленьких жëлтых кисточек на концах, качающихся в такт его мерным шагам. Подойдя к нише, дракон ошеломлëнно застыл, широко распахнув тëмные глаза, в которых отражалось большое серое яйцо, аккуратно лежащее на круглой шëлковой подушке, расшитой серебристыми нитями. Громовой ящер не мог скрыть своего удивления, молча взирая на свою неожиданно находку сверху вниз. Простояв в тишине какое-то время, он хотел было вернуться на своë место, но в его голове возник образ золотого сияния, ставшего предвестником появления драконьего яйца в его отдалëнной и скрытой от внешнего мира и его обитателей пещере. Тело так и замерло вполоборота, прекратив своë движение, словно что-то тщательно обдумывая. Голова чëрного несколько раз обращалась к яйцу, но тут же вновь возвращалась в прежнее положение. Он никак не мог решиться. Но ночной холод уже стелился блеклой поволокой над полом, готовясь захватить в свои губительные объятия ещё не вылупившегося дракончика. Возможно, осознание этого и стало причиной, по которой громовой поспешно схватил подушку с яйцом, закутывая его в свою мантию поближе к тëплой груди, в которой всё быстрее начинало биться сердце. В его голове всё так же роилось множество мыслей и воспоминаний, к которым ему бы никогда не хотелось возвратиться, однако они на время уступили своë место другим, ворвавшимся во вновь обретëнную им жизнь заботам, обещающим покой и сладкое забвение. "Подожди меня ещё немного..." "Мы скоро встретимся..." "Моя дорогая Луна..."