Криминал

Мир преступных кланов не знал жалости. Только кровь, клятвы, долги и страх. Во главе всего стоял он — Мин Юнги. В тени его имени дрожали даже те, кто считал себя неприкасаемыми. "Чёрный Лотос" — так называли его организацию. Безупречная, жестокая, выстроенная как древняя империя, где за предательство наказывали не словами — огнём и сталью. Юнги не терпел слабости. Его глаза, как вымерзшие ледники, не отражали эмоций. Он поднимал людей из грязи — чтобы потом превратить их в оружие. Он не убивал ради удовольствия, но если нужно было — делал это молча. Никто не мог выследить его, никто не знал, где он ночует. Даже союзники видели его лишь изредка, как смерть в белом костюме. Его боялись. Его уважали. Его ненавидели. Чимину было всего семь, когда к их дому подъехали чёрные машины. Мать пыталась закрыть окна. Отец схватил ружьё, хотя руки дрожали. Он слышал, как внизу взрослые кричат. Как кто-то сдержанным, ровным голосом требует отдать "мальчика". Его. — Мы ничего не сделали, — голос отца дрожал. — Мы не отдадим сына как товар. — Вам стоило подумать об этом до того, как перешли мне дорогу, я заберу то что мое, либо не оставлю некому — холодно прозвучало в ответ. Чимин прижался к стене, сжав в руках мягкую игрушку. Он не знал, что происходит, но чувствовал: всё изменится. Навсегда. Мин Юнги молча развернулся. Его люди переглянулись, но он поднял ладонь — жест "не трогать". Он смотрел на дом, на цветы, на тонкие трещины на крыльце. А потом — на окно, за которым прятался мальчик. Маленький, такой нежный цветок, который страшно запачкать, его личико было в испуге. Их взгляды пересеклись. Всего на секунду. Но эта секунда стала чем-то большим. Юнги что-то увидел в этих глазах. Ни мольбы, ни страха. Что-то другое. Что-то, что не давало ему покоя, этот день у них обиих останется в пяти, как и у маленького омеги так и у Альфы, который в малютке нашел своего истинного, он вернётся и заберет то что по праву его. Или не оставит не кому. Прошла неделя. Тишина, повисшая в доме, была гнетущей. Мать стала тенью самой себя. Отец пил. Никто не говорил, но все знали: это затишье — не пощада. Это — предупреждение. — Мы должны уехать, — прошептала мама в ту ночь. — Он не отступится. Я видела, как он смотрел на Чимина. Не как на ребёнка. Как на… что-то большее. Он не простит. Отец сжал кулаки, но не ответил. Но уехать они не успели. Это произошло под утро, когда ещё темно, но тишина уже чужая, настороженная. Чимин проснулся от шума — не резкого, а будто что-то треснуло в воздухе. Потом — скрежет, как будто ломали металл. Крики, Окно внизу разбилось, а затем... выстрел. Один. Второй. Третий. Они не прекращались. Мать вбежала в его комнату в ночной рубашке, босиком. Лицо — белое, как стена, испуганная, а руки дрожат. — Слушай меня, малыш, — прошептала она, хватая его за плечи. Крепко будто боясь отпустить, но переборола себя — Ни звука. Бери это. — Она сунула ему в руки старую деревянную шкатулку. — Беги через черный ход. Не оглядывайся. — Мама, что… — Беги, Чимин. Он побежал. Было страшно, он не понимал что происходит. Когда он обернулся на краю сада, в первый и последний раз нарушив приказ, он увидел, как в дом врываются мужчины в масках. Один из них держал пистолет, другой — мачете. Мать осталась на пороге, прикрывая проход своим телом, она бросила на него свой последний взгляд, с любовью, и будто просила прощение за его отца и за себя что они оставляют его одного, маленького без защитного, на проезвол судьбы. Выстрел. Болезней стон, самого дорогого человека. Он закрыл глаза. Земля под ногами дрожала, ни шороха, ни звука, но он знал что в ту секунду у него отобрали и дом, и родителей. Он больше не слышал птиц. Только крики. Только чужие шаги. Только тяжёлое дыхание и боль. Маленький мальчик, босиком, с ссадинами на коленях и шкатулкой в руках, выбежал за пределы сада. Оставляя позади дом который сожрёт через несколько часов пожар до тла. Прошёл сквозь рощу жасмина, где теперь капли крови капали на лепестки. Юнги не пришёл сам. Он не пачкал руки — не в этом было его дело. Но каждый из тех, кто вошёл в тот дом, действовал по его молчаливому согласию. И в ту ночь Чимин потерял всё. Кроме памяти. Чимин вырос. Омега — да, но в его присутствии даже альфы склоняли головы. Высокий, точёный, с холодной осанкой и глазами, в которых не отражалась жалость. Его называли "Хозяин Лотоса" — в насмешку судьбе, потому что он вырастил свою империю на крови, как те цветы, что когда-то росли у дома. Он владел медиа, модой, финансовыми потоками, сетью гостиниц и подпольных клубов. Его компанию обожали фанаты, уважали партнеры и... боялись враги. Особенно альфы, привыкшие к власти, того мальчика больше не было, был взрослый и холоднокровный омега. Ему не было дела ни до любви ни до семьи, у него только одна цель. Месть. Потому что он ломал всех. Без истерик, без угроз. Просто — исчезали. И никто не знал как. Один. Без семьи. Без привязанностей. Только имя в груди, как гвоздь. Мин. Юнги. Он долго искал — через контрабандистов, информаторов, бывших агентов. Но тот, кто когда-то стоял во главе "Чёрного Лотоса", исчез, как тень. Его имя давно не звучало в новостях. До сегодняшнего утра. Экран телевизора светился мягким золотом. Громкая передача, модный ведущий, но Чимин не слушал — пока не прозвучало это имя: > — …И, наконец, сенсация недели! Возвращение одного из самых опасных людей прошлого десятилетия — Мин Юнги, также известный как “Призрак Севера”, официально выходит из тени. И не просто так — на днях состоится его закрытая свадьба с омегой из клана Кимов… Чимин застыл. Рука, державшая чашку, дрогнула. Потом — медленно опустилась на стол. Он встал. Неспешно. Молча. Глаза потемнели. Губы сжались в тонкую линию. Кулаки сжались до такой степени, что побелели костяшки. Под ногтями выступила кровь. Он прошептал это имя. Словно яд на языке, пробувая на вкус. — Мин. Юнги. Комната осталась в тишине, только экран продолжал щебетать что-то о гостях, цветах, политических выгодах. Но в голове Чимина уже не звучало ничего. Только одно: Он жив. Он снова у всех на виду. И я наконец знаю, где его найти. И он пойдёт. Не как мальчик, не как жертва. Как хищник. В комнате воцарилась тишина, как перед бурей. Чимин стоял у окна, за его спиной — трое его ближайших людей. Все альфы. Все прошедшие через смерть и предательство. Все до единого — боялись разозлить его больше, чем потерять всё. Он долго молчал. Глаза смотрели в тёмное стекло, где отражалось не небо, а лицо призрака — самого себя, только искажённого яростью. — Вы всё слышали, — наконец проговорил он. Голос — низкий, тихий. Почти ласковый. Но от него холодело в груди. — Он женится. — Мин Юнги? — осторожно спросил один. — Да. — Чимин обернулся. Огонёк, что горел в его глазах, был не яростью — местью. Старой, как кровь, и живой, как пульс. Огонь. Поглощающий все. В этом огне можно было сгореть. — Он думал, что я забуду, — выдохнул он. — Думал, если исчезнет, всё сотрётся. Но я ждал. Я строил. Я растил это внутри, он думал я умер, но я воплощение справедливости. Он сделал шаг вперёд. Альфа перед ним рефлекторно отступил на полшага. — Теперь он решил снова стать видимым? Показывать своё лицо? Хорошо. Тогда и моё он увидит. Последним в своей жизни. Он подошёл к столу и положил на него старую шкатулку — ту самую, с которой убегал в детстве. Её никто никогда не открывал. До этого момента. Он открыл её. Внутри — кусок старого кулона, с пятном крови на цепочке. — Пора платить. Он поднял взгляд. — Кровь за кровь. Глаз за глаз. Никто не посмел перечить. Один лишь слегка кивнул. — Что прикажете? Уголок губ Чимина дёрнулся в неулыбке, а оскале. — Подготовьте приглашение. Мы идём на свадьбу.

***

Свадьба века. Так её называли в новостях. Роскошь, охрана, сотни гостей. Белый мрамор, золотые колонны, запах дорогого вина и напыщенных альф, а также разукрашенных омег, которые виглядели как дорогие шл**и. Всё сияло так ярко, будто свет мог стереть тьму, стоявшую за этим союзом. Не кто не подозревал что в кругу всех этих гостей была их расплата Мин Юнги стоял у алтаря. Спокоен, как всегда. Черный костюм, шелковая рубашка, руки — за спиной. Взгляд — холодный, уставший. Он не верил в любовь. И в эту свадьбу тоже. Это было нужно. Для империи. Для контроля. Власти. Зал сиял. Хрустальные люстры отражали свет в бокалах с шампанским. Цветочные композиции из белых орхидей тянулись вдоль мраморных колонн, розносся насыщенный аромат, и скрывая за собой охрану в строгих костюмах. Музыка была лёгкой, как воздух. Все смеялись, пили, фотографировались. Мин Юнги стоял у алтаря. Рядом — его "будущая" невеста, наследница -клана, красивая, нежная, но не то что ему нужно. Всё было идеальным. Слишком идеальным. А также казалось ошибкой. До тех пор, пока двери не распахнулись. Не громко. Не с драмой. Без фанфар. Просто — открылись. И в зал вошёл он. Пак Чимин. Мальчик, а точнее уже омега, которого он думал убили его люди В белом костюме, безупречном до последней складки. Словно снег среди пепла. Белый цвет — слишком смелый для такого мероприятия, слишком вызывающий, слишком… живой. Он выделялся, как капля крови на свадебном платье. Он не спешил. Каждый его шаг был точным, отмеренным. Он двигался с грацией танцора — или хищника. Спина прямая, взгляд направлен прямо вперёд. В одной руке он держал бокал вина, в другой — перчатку, которую с ленцой крутил между пальцами. Тишина в зале наросла, как шторм. Гости оборачивались. Шёпот нарастал. — Кто это?.. — Он приглашён? — Он… омега? Чимин услышал. Он хотел, чтобы и его слышали. Он остановился на середине зала. Под светом люстр, с вином цвета крови в руке, он медленно повернул голову к толпе. — Простите, — сказал он, и его голос был чистым, как стекло, — я, кажется, немного опоздал. Он сделал паузу. Улыбнулся. — Просто не мог пройти мимо, когда узнал, кто здесь празднует. Не смог пропустить прекрасное торжество Пауза. Бокал коснулся его губ. Он медленно сделал глоток. — Сын семьи, которую десять лет назад безжалостно приказал расстрелять… хозяин этого торжества. Семьи....Пак, вам что-то это говорит? Мир замер. Юнги повернулся медленно. Без выражения. Лицо — каменное. Взгляд — ровный, как у обученного убийцы. Он смотрел, не узнавая. Не реагируя. Не дыша. Но Чимин стоял прямо. Улыбался. Как будто сцена была написана им. — Неужели забыл? — мягко спросил он. — Цветы в саду. Белая стена. Женщина, которая кричала, пока её не заставили замолчать. Я был там. Юнги не шелохнулся. Тишина. Ожидание. И вдруг в его глазах что-то дрогнуло. Лёгкое движение бровей. Едва заметное расширение зрачков. Как будто по венам ударила молния. Он вспомнил. Чимин сделал шаг ближе. Белый костюм отбрасывал бледное свечение в жёлтом свете люстр. Он стоял напротив Юнги, держа бокал на уровне груди, будто тост. — Здравствуй, Мин Юнги, — сказал он тихо, без нажима. Воздух в зале стал густым, как перед грозой. После слов Чимина никто не осмеливался сделать и шага. Он стоял в белом — как ангел, изгнанный с небес. Только этот ангел вернулся не прощать. Он вернулся судить. И всё же один из гостей — мужчина в дорогом костюме, с фамильной печатью на кольце, — вышел из толпы, выпрямился, натянул маску важности. — Сын семьи… — он усмехнулся, он даже не смел произнести фамилию предателей. — Интересно. А ты знал, что твои родители продали информацию врагам Мин Юнги? Они сами выбрали свою судьбу. Не стоило… Щелчок. — А кто вам судить право дал? Чимин поднял руку — медленно, без суеты. И опустил два пальца. Из глубины зала, из тени, вынырнул человек в чёрном. Он двигался тихо, как пыль по полу. И прежде чем кто-то успел осознать, в зале раздался сухой звук — и голос мужчины оборвался навсегда. Он не успел даже вскрикнуть. Просто упал, как марионетка с перерезанными нитями. Тишина. Абсолютная. Кто-то из гостей вскрикнул. Кто-то отшатнулся. Но никто не решился подойти ближе. А Чимин стоял спокойно. Не вздрогнул. Не моргнул. — Кто-то ещё осмелится судить мою семью? Он посмотрел на тело. Потом поднял глаза — прямо в лицо ближайшего альфы, того, кто секунду назад поддерживал обвинение. И холодно, отстранённо сказал: — Следующий, кто скажет хоть слово о моей семье, уйдёт так же. Пауза. — Но не так быстро. Гость побледнел. Кивнул. И отступил, чуть не споткнувшись. Юнги всё это время стоял у алтаря. Не двинулся с места. Их взгляды снова встретились. Чимин смотрел прямо — не отвлекаясь, не пряча боль. В его глазах был лед. Юнги смотрел в ответ. Его выражение не изменилось. Только глаза — тёмные, глубокие, будто скрывали в себе шторм. Чимин видел в них не страх. Не злость. Что-то другое. Глубже. Тяжелее. Но его это не остановило. Он сделал шаг ближе. Бокал всё ещё был в руке. — Ты думал, что время вылечит? — прошептал он, так, чтобы слышал только Юнги. — Что мальчик, которого ты думал что оставил среди пепла, забудет, как пахнет кровь? Юнги молчал. — Я не забыл, — продолжил Чимин. — И ты запомнишь меня. Он Обернулся к гостям, всё ещё застывшим в ступоре. — Наслаждайтесь вечером. Он может стать последним. А сейчас я соизволю поднять бакал за родных, кто пострадал — Поднял бокал и сделал глоток Чимин остановился у центра зала. Гости начали понемногу отступать, кое-кто уже спешил к выходу. В глазах мелькали испуг, растерянность, догадки — но никто ещё не понимал всей картины. Все смотрели на него, в белом, как на дикое животное, выпущенное из клетки, но всё ещё слишком молчаливое. И тогда он заговорил. — Я пришёл не с пустыми руками, — голос его был тихим, но каждый звук разносился, будто по микрофону. — Мой подарок тебе, Мин Юнги… зовётся Местью. Он улыбнулся — не весело, не злобно. Просто — холодно. Поднял руку. На мгновение — тишина. И он опустил два пальца вниз. Клик. Будто раздался сигнал. В зале разом встали десятки «гостей». Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах. Люди, которых никто не замечал. Которые улыбались, танцевали, болтали. Каждый из них — с оружием в руках. Вспышки выстрелов разрезали пространство. Люстры задрожали от вибрации. Крики, паника, беготня. Кровь мгновенно оказалась на мраморных плитах. Свадебные декорации начали рушиться. Чимин не двигался. Он стоял в центре этой мясорубки, как дирижёр, управляющий симфонией хаоса. Его белый костюм — чистый, без капли крови. Ещё. Держа в руках бокал. — За здоровье пьём до дна — проговорил и выпил все содержимое в том бокале, а потом разбыл об пол, который медленно украшался красным. Юнги в шоке повернулся, когда первый выстрел попал в одного из его старших советников. Потом в охрану. Потом — в его тётю. В зале началась резня. Служба безопасности пыталась что-то сделать, но тщетно — слишком поздно, слишком много врагов уже было внутри. Кто-то заслонил невесту, но рядом упал один из её охранников, пуля вошла прямо в шею. Она закричала. Юнги резко шагнул вперёд, заслоняя её от летящих осколков стекла. Чимин медленно подошёл ближе. Его шаги были беззвучны на фоне выстрелов, но каждый приближал его к своей цели. Он остановился в трёх метрах от Юнги. — Смотри, — сказал он спокойно, — это то, как выглядел мой мир десять лет назад. Он указал в сторону мёртвых тел. — Когда ты приказал расстрелять мою семью. Мою мать. Моего отца. Даже маленькую служанку, Ты думал, что я сгорел вместе с домом, когда приказал его спалить. Юнги молчал. Он держал руку на бедре, где был скрытый нож, но не двигался. Его взгляд встретился с глазами Чимина. Не испуг. Не ярость. Что-то иное. Что-то тёмное. Признание. — Теперь ты понимаешь, — продолжил Чимин. — Я не пришёл вымаливать твоего прощения. Я пришёл напомнить. Он протянул руку и аккуратно взял салфетку со стола, вытер каплю вина с пальцев. — И это только начало. Позади них раздался последний выстрел. Всё замерло. Остались лишь тела. Глухие всхлипы. И три фигуры: Пак Чимин. Мин Юнги. И его «невеста», дрожащая, сжимающая окровавленное платье. Взгляды снова пересеклись. В глазах Чимина — огонь, сдерживаемый, но живой. В глазах Юнги — буря. Но не страх. Нет. Что-то намного глубже. И тогда Чимин прошептал: — Я не закончил. Воздух в зале будто застыл. Последний выстрел уже отзвучал, но эхо войны ещё стучало в ушах. Гости — те, кто уцелел, — не смели поднять голову. Кто-то пытался отползти к стене, кто-то просто застывал, боясь вдохнуть. Но в центре этого драматичного сериала, среди разрушенной свадьбы, стояли они. Два человека. Оба живые. Оба помнящие. Мин Юнги медленно выпрямился. В его руках — кровь его людей. Его семьи. Невеста которая всё ещё стояла рядом, сбитая с толку, в страхе, держащаяся за его плечо. Чимин смотрел прямо на неё. Без эмоций. Как будто уже не человек, а что-то большее. Или — меньше. Он медленно вытащил пистолет. Не скрытно. Не спеша. Так, чтобы каждый в этом зале увидел. — Чимин, — впервые Юнги заговорил. Голос был хриплым, будто сорванным. — Не надо. Чимин поднял на него глаза. И впервые — улыбнулся. Но это была не радость. Это было что-то зловещае, то что было не присуще когда-то мылому без защитному мальчику. — Ты думал, я просто уйду? Он качнул головой. — Ты забрал у меня всё, Мин Юнги. Абсолютно всё. Он поднял пистолет и направил его — прямо в сердце невесты. — И я начну возвращать. — Нет, — Юнги шагнул вперёд. — Стой. Это между нами. Она… Выстрел. Глухой, резкий, как удар в грудь. Женское тело дрогнуло, покачнулось — и обмякло, оподая на холодный пол. Как маленький невысомый лист, с дерева. Юнги едва успел подхватить её, прежде чем она осела у его ног. Белое платье расплылось под ней, как пролитое молоко, пропитывающееся алым. Юнги смотрел на неё. Молча. Не кричал. Не ругался. Он просто смотрел. А Чимин опустил оружие. Спокойно. Почти грациозно. Его лицо оставалось неподвижным, словно это была очередная деловая сделка. Он подошёл ближе, и теперь между ними не было ни охраны, ни свидетелей, ни масок. — Теперь мы квиты? — тихо спросил Юнги, не отрывая взгляда от тела. Чимин наклонился ближе. — Нет, Мин. Это только начало. Ты сломал моё детство. А теперь я сломаю твою жизнь. Он прошептал почти на ухо: — Кусочек за кусочком. Он выпрямился и отступил на шаг назад, оставляя пистолет на ближайшем столе, как чёткое напоминание — он не боится. Гости — в ужасе. Мир — в тишине. Мин Юнги остался на коленях, с мёртвой невестой на руках. А Пак Чимин — всё в том же белом костюме — стоял перед ним, как ангел смерти, пришедший с того света вернуть долги. Зал был пуст. Остались только тени, капли крови на мраморе и они двое — Юнги и Чимин. Убитая невеста унесена. Охрана больше не рискует приближаться. Никто не решается вмешаться. Чимин стоял у колонны, спокойно вытирая пальцы от остатков пороха. В его глазах — ровным счётом ничего. Ни сожаления, ни триумфа. Только холод. И вдруг — шаги. Резкие. Уверенные. Злые. Юнги подошёл к нему молча, вплотную. Глаза хищника, дыхание сбито. И прежде чем Чимин успел что-то сказать, Юнги грубо прижал его к мраморной стене, ухватив за плечи. — Они не хотели отдавать тебя мне, — голос срывался, но не от боли — от ярости. — Они сами выбрали свой конец, Чимин. Пальцы Юнги вжимались в его костюм, оставляя вмятины на белой ткани. — Они пошли против меня. Против самой сильной мафии. Против моих правил. — Он склонился ближе, почти рыча. — Они знали, на что шли. И они поплатились за это. Чимин не дернулся. Не вздрогнул. Он лишь смотрел ему прямо в глаза — ледяными, тяжёлыми, будто выточенными из застывшего времени. — И что? — спокойно произнёс он. — Думаешь, мне станет легче от твоих оправданий? Он медленно улыбнулся — горько, безжизненно. Эта улыбка была осколком. Порезом. Словно издевка судьбы. — Я тогда был ребёнком, Юнги. Мальчиком, которого ты должен был оставить с семьёй. А не убивать ради принципов. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к собственному сердцебиению. Оно не дрожало. Не колебалось, они смотрели друг на друга долго, но в этом молчаливом взгляде что-то было, один с ненавестью, а второй, с какой-то скрытой нежностью, взглядом в котором читалось что-то похожее на любовь? На извенение за содеянное дисети летней давности?. Но взгляд Чимина говорил о другом, он не забудет, не простит, не сможет ни полюбить ни ответить взаимностью убийце своей семьи, им это не суждено, не суждено быть, вместе. Как бы один из них этого не хотел, а второй попросту этого не допустит, хотя если посмотреть в глубину глаз Чимина можно было найти одно слово «Прости». Но за что? За то что он ненавидит его? Убийцу своей семьи? За то что не даст им же быть вместе? Потому что он считает это предательством, предательством памяти о семьи которую у него забрал этот человек напротив. И потом — без предупреждения — он наклонился. Медленно. Намеренно. И его губы коснулись губ Юнги. Это был не поцелуй примирения. Это был поцелуй вызова. Глухой, горький, пропитанный воспоминаниями и ненавистью, которая с годами стала слишком похожей на страсть. Губы встретились — резко, как удар. Вкус железа, вина и прошлого. Юнги сначала застыл, но потом… позволил. Или не смог оттолкнуть. Пальцы его всё ещё сжимали плечи Чимина, теперь — не так грубо, но всё ещё с яростью. И когда поцелуй закончился, Чимин почувствовал шепот у своих губ, который прошептал ему в губы: — Если хочешь убить меня… жди в очереди. Там слишком много желающих. Их губы столкнулись, опять, как два мира — разрушая всё между ними. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение боли, мести, воспоминаний, которых не стерли годы. Пальцы Юнги сильнее вжались в плечи Чимина, но теперь уже не от ярости, а от того, что внутри него что-то ломалось. Что-то, что он слишком долго держал на замке. Чимин чуть подался вперёд, отвечая — с вызовом, с голодом, как хищник, дождавшийся своей минуты. Ткань белого костюма шуршала под пальцами Юнги, когда он рывком прижал Чимина к стене ещё ближе, телом к телу, грудью к груди. Их дыхания смешались, и даже воздух между ними стал влажным, плотным. Юнги оторвался на секунду, глядя в глаза Чимина — и увидел в них всё: ледяную решимость, обиду, мрак… но и тот огонь, который не мог принадлежать просто врагу. Он принадлежал тому мальчику, которого он когда-то хотел убить вместе с с его семьёй. — Ты… — Юнги прошептал, — не имеешь права… Но Чимин не дал договорить. Он вновь впился в его губы — глубже, жаднее. И в этот момент они оба поняли: нет никакой морали. Нет добра и зла. Есть только это. Пальцы Чимина скользнули по вороту рубашки Юнги, рвя ткань, открывая горячую кожу, покрытую шрамами — знаком прошлого, знаком силы. Юнги застонал в поцелуе, и отозвался тем же: его руки обхватили Чимина за талию, скользнули вниз, хватая жадно, будто боясь, что тот исчезнет, если отпустить. Кровь, порох, вина — всё смешалось. Это было грязно. Это было дико. И при этом — до неприличия притягательно. Чимин выгнулся навстречу, позволив, но в то же время ведя. Его голос сорвался в хриплом вздохе: — Ты хотел взять меня тогда? Возьми. — Сейчас. Ты же этого хотел? — Смотри, что из меня выросло. Юнги взял его лицо в ладони, посмотрел в эти ледяные глаза — и не узнал в них врага. Там было слишком много Чимина. Настоящего. И затем они уже не говорили. Не думали. Не дышали. Он прижал Чимина к холодной стене, блуждая своими крепкими руками по его полуобноженному телу, он крутил его своих руках будто ребёнок куклу которую долго хотел, обращался с ним как с куклой, без чувств и эмоций,он развернул его к себе задом после чего взял его одним быстрым сильным движением, не щидя ни себя ни омегу. Дырочка омеги легко приняла в себя альфу, как хозяина, Чимин вжался лобом в стену прикусывая губу, было и приятно и постыдно он отдался человеку которого ненавидит почти всё своё существование, им не требовалось ни любви, ни чего либо дпуго, Юнги получал то о чем жаждал столько лет, беря омегу без остатка без сожаления, он был возбуждён до предела и даже больше, он хотел сейчас только одного — полностью почуствувать Чимина, его тело, его на вкус, его кожу, будто обмазаную чем-то сладким, целуя каждую открытую часть тела. Чимина же убивали медленно чувства которые он чуствувал, жажду, жажду в альфе, то чтобы тот не останавливался и продолжал, он чуствувал как Юнги входит в него, как сотрясается от частых мощных толчков его тело, и ему это к его ужасу нравилось, он питался эти мысли прогнать прочь, но не получалось, ему гидко от себя и от Альфи, или ему это просто кажется? Укусы, чуствавались как приговор, шлепки, как наказание, ощущение крепких и сильных рук на своей нежной коже, будто наручники, хотелось в одночасье и убрать их, переломить, и чтобы это продолжалось, бесконечно ощущение члена в себе приносили восхитительную смесь ощущений — одновременно и возбуждение и ненависть, которая пропитала Чимина до кончиков пальцев на ногах, такое сладкое чувство что теперь ты принадлежишь только одному альфе, оно чуствувалось и сладостью во рту и горечью, чуство заполнённости. Принадлежности. Чимин сейчас был между двух огней, между двух чуств, Рай, и Ад, убить, или простить? Исцелить свою давно сломленую душу и подпустить к себе этого ненавистного альфу, хотелось закричать от безысходности, но из рта только раз в раз разом раздавался только протяжные стоны, боли в душе или наслаждения, не понятно. альфа придерживал омегу за ягодицу, сжимая и разводя её, а другой надавливал ему на поясницу, а также не останавливался и целовал оголеное тело омеги. Тихо рычал, как зверь, который смог получить свою добычу за которой бегал так долго, и тяжело дышал, Юнги продолжал двигаться сильно и грубо, не жалея ни сил, ни омегу, он не умел быть нежным, ему это и не нужно, каждый раз, после поцелуя на чистой и нежной коже он оставлял укус, а также проходясь по его простате. Выйдя из него и перевернув на спину, альфа снова резко вошёл в податливое тело омеги, чем спровоцировал очередной стон. Практически всё тело Чимина было покрыто свежими укусами Юнги, но это его не останавливало и он как зверь снова и снова оставлял на его теле новые следы. Ему было мало, мало омеги, мало его тела, альфа полностью ни как не мог остановиться. Мало этих стонов, мало этого тела, хотелось больше, жёстче и сильнее. Мало даже царапин на его спине которые остались от ногтей Чимина и следи пальцев, Чувствуя как омега до боли впивается в его спину ногтями и царапает его, а и иногда прикусывал зубами плечо, альфа лишь продолжал кусать его и двигаться сильнее. Быстрее, будто панттера, резкие движения Альфи не щадили его, после чего омега то кричал то стонал, ощущение распирающего его изнутри члена, исцеляло и убивало. Кричал от укусов, от следов оставленных альфой, собственнических, когда альфа прикусывал распалённую чувствительную кожу, иногда мог пройтись языком по том месту. Юнги стискивал его ягодицы, отчего по всему телу бежала волна мурашек. Стонал, когда кончал, раз за разом, под таким жостким и все также ненавестним альфой, чувствуя как ноги перестают его держать, стают ватные от переполняющих чувств и эмоций, Чимин зацепился за плечо Альфи и закинул свои ноги ему на торс, прижимаясь к нему. Воздух был пропитан потом, тяжёлым дыханием и остатками страсти, которую нельзя было назвать любовью. Только войной. Только голодом, которым они друг друга пожирали. Юнги откинулся на спинку кожаного дивана, полураздетый, грудь тяжело вздымалась. Он впервые за долгое время чувствовал… нечто. Он не знал, что это было: победа или поражение. Но он знал — это было реально. А напротив — стоял он. Парк Чимин. Всё ещё в белом, пусть ткань на груди была сорвана, а волосы растрёпаны. Он стоял, будто и не участвовал в этом безумии, будто просто наблюдал со стороны. В его глазах — снова холод. Снова лёд. И опять почти одним. Будто несколькими минутами ранее не чего не было Юнги провёл языком по губе, чувствуя привкус крови, но не своей. И усмехнулся. — Ты молчишь, Чимин. — Не получил ли ты то, зачем пришёл тогда? В моем детстве? — спросил омега И после Чимин сделал шаг вперёд. И ещё один. Спокойный. Грациозный. Он подошёл настолько близко, что Юнги почувствовал запах его кожи — не сладкий, не тёплый. Острый, опасный. Чимин посмотрел на него сверху вниз и произнёс: — Ты получил то, что хотел... — А теперь моя очередь. И он вытащил пистолет, который ранее взял со стола. Чёрный, тяжёлый, глухой, как сама тьма. Юнги замер. Не испугался. Даже не удивился. Он знал. Знал от каких рук умрет, это было не наказание, а помилование. И не стал вставать. Не потянулся к оружию. Не стал умолять. Он только посмотрел Чимину в глаза — в эти чёрные, как ночь, омежьи глаза, в которых теперь был не мальчик, а приговор. — Знаешь, — тихо сказал он, — я бы всё сделал снова. Это был его последний выбор. Последнее признание. Он не просил прощения. Не оправдывался. Не сожалел. И тогда Чимин нажал на курок. Выстрел. Грохот расколол комнату. Пуля вошла точно в сердце. Без шанса. Без промаха. Юнги дёрнулся, будто что-то внутри оборвалось. Его глаза остались открыты. Последний взгляд — не мольба, не страх. Просто… осознание. Что всё закончено. Тело альфы тяжело упало на холодную белую плитку, и тут же кровь растеклась под ним, как алый цветок, распускающийся на чистом фоне. Молча, ровно, красиво. Так, как заканчиваются легенды. Так, как умирают короли. И злодеи. Чимин стоял над телом. Его рука с оружием всё ещё была вытянута вперёд. Взгляд — всё тот же: холодный. Стальной. Но где-то под этой маской — бушевала буря. Что-то закипало, кричало, разрывалось. Но он не дрогнул. Он убил не только Юнги. Он убил всё, что связывало его с прошлым. Омега медленно опустил руку и прошептал: — Ты принёс смерть в мой дом. — Я — вернул её в твой.

***

Юнги умер с открытыми глазами. И никто не закрыл их. Он умер с осознанием, что проиграл — и всё же выиграл. Он не спас себя. Не спас империю. Но он оставил след. На коже, в крови, в сердце. В жизни Чимина. Он оставил метку. Глубже, чем клеймо мафии. Нечто большее, чем воспоминание. Он оставил то, что будет расти. Жить. И носить его внутри, даже если Чимин будет молчать. Маленькое. Совсем крохотное. Созданное в порыве безумия и страсти. Подарок. Насмешка. Или проклятие.

***

Тишина. Только ветер шелестит листвой. Кладбище было старым. Далеко от города. Здесь хоронили тех, кого боялись — но уважали. Чимин шёл по вымощенной тропинке медленно, спокойно. На руках он держал маленького мальчика — пухлого, с округлыми щёчками и огромными глазами, в которых жила та же тишина, что и в нём самом. Ребёнок посмотрел вверх, словно чувствовал, куда его несут. Чимин опустился на колени перед мраморной плитой. "Мин Юнги. Умер как жил — без раскаяния." Он поставил рядом строгий букет из чёрных роз. Ни одного яркого цвета. Только алые ленты на стеблях — как кровь, не высохшая в памяти. — А я всегда знал, — тихо сказал он, не глядя на плиту, — что ты самый хитрый ублюдок из всех. — Безрадостный. Холодный. Безжалостный. Даже тогда, когда умирал, успел провернуть последнее. Успел оставить след после себя....след который я полюбил всем сердцем Он опустил взгляд на мальчика. Тот, не говоря ни слова, потянулся ручкой вперёд, к мрамору. Чему-то улыбаясь а потом резко нахмурился точ в точ как его отец. Маленькие пальцы коснулись камня — легко, почти по-детски. Но в этом касании было что-то… невыразимо знакомое. — Ты оставил след, — прошептал Чимин. — На мне. Внутри меня. — Ты не просто умер. Ты остался. — В его лице. В его взгляде. В этом… молчании. Он провёл пальцами по тонкой, мягкой щеке малыша. Тот вскинул на него глаза — тёмные. Слишком тёмные. Как у Юнги. Не по-детски серьёзные но в одночасье и добрые. — Пожалуй, он получит твою фамилию— продолжил Чимин. — Не как память. А как напоминание. — Что даже после смерти ты умудрился победить. Он будет, не Пак Рин, а Мин Рин Он поднялся. Оглянулся ещё раз. И только тогда его глаза дрогнули. На долю секунды — что-то смягчилось. — Но знай, — тихо, почти шепотом, — он будет моим. — Не мафией. Не зверем. Не тенью. Он вырастет человеком. Не тобой. Мальчик уснул у него на плече. Чимин отвернулся от могилы и пошёл прочь — легко, не спеша. Оставляя позади мрамор, кровь, месть. Но Юнги остался в том кто рос, в его взгляде, чертах, но не характере. Как последнее слово.