Белый плащик

      Было такое неприятное утро, какое бывает всякий раз перед первым учебным днём. Тревога стягивает внутренности, косит ноги в капроновых колготках. Свежие цветы, срезанные вчера с клумбы на дворе, всю ночь стоят в банке с водой. Опять видеть учителей, слышать одноклассников, учить параграфы, бежать в медпункт перед уроками физкультуры. Из года в год — меняется только собственное восприятие всего этого. И солнце по таким утрам всегда палит так по-злорадному сильно. Учитесь, учитесь и ещё раз учитесь, школьники в мятых рубашках!       В сельской местности перед дорогой в школу вдоль улиц и проулков только пару часов назад в поля спровадили скот угрюмые пастухи, живущие в покосившихся домиках на окраинах. Можно было бы стать этими пастухами: остаться на всю жизнь в посёлке, на ужин есть картошку, выкапывать её осенью, сажать — весной, под палящим майским солнцем, обмазывая потом вечером перед телевизором облезлые плечи сметаной, если время года выдавалось особенно жарким.       Я такой жизни не хотела. Мне по душе были венские улочки, французские мурчания, городская какофония. Хоть и в городе я была всего пару раз. Мечты о большой жизни всегда действовали на меня интересно: вроде, и сжимали лёгкие волнением, а вроде, и раздували их обратно надеждой.       Родителей моих я не помню. Их не стало, когда я была совсем маленькой. Только знаю, что мама, как и я теперь, дружила со скрипкой, а отец, по которому я Сергеевна, в отличие от мамы, к музыке дышал ровно, и только работал с утра до ночи. Их обоих мне заменил дедушка — мой самый лучший друг.       О грустном не будем. Хотя настроение по таким утрам бывает подобным.       Словом, перед учёбой я всегда испытывала самый настоящий катарсис. Наверное, как и все.       Тем днём, после громкой, шумной линейки на заднем дворе школы, с проступающей кое-где травой на истоптанной пыльной земле, будто имитируя пучки волос на лысине стареющего мужчины, наша классная руководительница, как и каждый год, устраивала пересадку. Душисто пахнущие девочки и подванивающие потом и — некоторые — сигаретным дымом мальчики сновали по кабинету кто с портфелями, кто с модными дамскими сумочками в руках. Лилия Павловна — так звали нашу классную — велела мне сесть за одну парту со своей дочерью, Смирновой Катей. За лето та ещё сильнее исхудала, и теперь, хвастая перед подругами сзади нас костлявой угловатостью, пробивающейся через полупрозрачную ткань блузы, звучала ещё более неприятно, чем за все годы совместной учёбы до этого, — скрипом несмазанных дверных петель, царапанием нестриженных ногтей по картону, громким визгом фломастера по бумаге. От неё пахло чем-то таким кислым, душным и въедавшимся в ноздри, что весь классный час я вдыхала стиральный порошок и запах свежего сельского воздуха рукава своей блузки.       Следующий час прошёл в точности так же, как и все классные часы десять раз до этого: какие-то объявления, какие-то пожелания на хорошую учёбу («Только попробуйте не сдать экзамены!»), какие-то случайные фырканья сзади, хлопки о лакированную парту стопки видавших виды учебников, вялый топот двадцати лбов, столпившихся у неё. Катя слева от меня, как заевшая пластинка, всё трещала что-то о том, как всё лето загорала на озере, ездила в город, и «какой красавчик главный актёр» из недавно вышедшего новомодного «Гарри Поттера», не обращая на меня никакого внимания и лишь изредка, повернувшись к соседкам сзади всем корпусом, бросала на меня нейтральные взгляды, как бы «между делом», будто надо было куда-то упихнуть глаза в перерывах меж болтовнёй, а я только записывала в блокнот расписание уроков на первую четверть под диктовку классной, стойко принимая глазами их количество, и повторяла про себя, чтоб не забыть, заглянуть после этого часа к моему репетитору по скрипке. В целом, между нами будто была стена, заглядывать через которую за неимением общих интересов мы обе не особо-то и хотели. Лилия Павловна всё продолжала пугать нас ЕГЭ, который «в этом году у нас точно введут, и не дай бог кто-то не будет готовиться», и только кипы зелёных листочков на стволах-стариках деревьев за стеклом в строгой раме продолжали мелодично шуршать под дирижёрством тёплого ветра, как бы играя неслышимую прощальную песню августу.       Сейчас Лилия Павловна снова договорит, я снова посвящу в тайны высокой музыки тоненьким смычком скучающих сельских школьников на праздничном концерте, весь зал снова услышит иногда связное пение маленьких школьничков, затем я снова увижу морщинистое, красное от объятий летнего солнца лицо своего репетитора, снова в миллионный раз пройду до дома той же дорогой, что и всегда, из года в год, из года в год, снова начну хозяйничать дома по той же схеме, что и всегда: полы, столы, еда, полы, столы, еда, полы, столы... из года в год, из года в год, из года в год...       Просветами в рутинном тумане блистала лишь новая моя соседка по парте да предвкушение скорого отъезда — к весне нужно было только съездить в большую Москву: сначала узнать направления, потом впитать в себя даты экзаменов, потом приехать на эти экзамены, потом...       Через тёмно-синие обрывчатые линии, выведенные на моей половине парты, из которых складывались фигуры «10В», подперев левую щёку под тёплую ладонь, я всё грезила о том, как я — лучшей версией себя, конечно — пройдусь с новыми знакомыми абитуриентами по Патриаршим прудам, непременно пытаясь разглядеть на скамеечках три невидимые фигуры — важных поэтов да загадочного иностранца, вокруг Успенского собора и Цветного бульвара — господи, как там, наверно, красиво! Я сжимала губы, пытаясь не засмеяться с собственной нелепости и одновременно упоения грёзами, и картинка в моей голове, несмотря на все мои внутренние старания, блёкла и отдалялась от меня, будто бы твердила мне, что существует только в моей фантазии, и такой сценарий не произойдёт в настоящем никогда-никогда, будто бы это была очередная дурь, коей она пыталась казаться под давлением моих страхов, которых я — таких тварей — тщательно запирала внутри себя на замок, но по краям закрытой двери затем появлялись щели, и тихо и медленно, стараясь не шуметь, они вновь выходили наружу, по мере продвижения по моему телу становясь всё громче, громче, громче. Я металась в нерешительности: Москва представала передо мной большой фигурой — поразительно большой! как только умещалась она в моей голове? — с твёрдой грудью, закрывая меня от моих мечтаний и прогоняя меня в города-дальние-родственники поменьше и поближе к моему посёлку, мол, нечего тебе тут делать, ты у меня не выживешь, но я видела переферическим зрением, как аккуратно и незаметно она манила меня красивыми сильными пальцами к себе в самые крепкие в моей неокрепшей жизни объятия, ровно в противоположность тому, что вылетало из гортани через её красные-красные губы, и я чувствовала спиной, как она дарила мне летящее чувство свободы и из моих скованных лопаток тянула лёгкие крылья.       Всего год! Всего год дороги к тебе, моя милая!       — Ну, вроде всё сказала... Так... Теперь все спустимся в актовый зал. Не бежать!       — Ой, зацем я пофле девятого не уфол... — еле слышно вздохнули сбоку.       Поднявшийся шум голосов и по-прежнему вялое шуршание по истоптанному паркету вывело меня из моего иллюзорного мирка, и желтоватая реальность дала пощёчину. Я вновь в своей жизни.       — Ты какие предметы будешь сдавать?       — Я пока не выбрала. А ты?       — А я... ист... с...       — Жес... ты...       Голоса разной тональности накладывались друг на друга, перерастая в бессвязное жужжание, и я всё меньше и меньше разбирала звучащую со всех сторон кириллицу. Подобный звук меня не раздражал, но это был бедный звук, звук безысходности и родительского алкоголизма, земли под ногтями после работы, старого православного календарика на советском холодильнике и только пробирающегося к нам постсоветского содома, о котором мы больше слышали, чем видели, хотя минул уже десяток лет с его начала. Звук глубинки.       Несколько громких объявлений сверху в десятки красных от прошедшего лета ушей, и я с лёгкой тяжестью в груди (но эта сцена повторялась столько раз, что тревоги быстро развеялись) достаю скрипку из своего старенького футлярчика, выхожу на тесную сцену нашего маленького актового зала, вновь представляя, что вся наряженная стою в Кремлёвском дворце перед тысячами, тысячами лиц — самых разных, привычно поднимаю свой билет в будущее к плечу, крепко обнимаю, прижимая к шее, как всегда слегка сгибаю ноги в коленях, ощущая, как мои нервные пальцы уже готовы к танцу на струнах, глубоко вдыхаю — слышу дерево — и закрываю глаза, позволяя себе в полной мере погрузиться в свои мечтания. Начинается «Зима».       Я медленно поднимаю смычок над струнами — и белоснежная дама в дорогом платье с первых рядов затаивает дыхание; с нежностью опускаю его на первую струну — и усатый мужчина в галстуке позади неё кашляет в кулак; я чувствую, как моё правое плечо приятно напряжено, но движение смычка всегда свободно и плавно. Свободно — как я люблю это слово! Сво-бод-но!       Прилагаю лёгкое усилие, и звук резко, но гармонично вырывается в большой московский свободный воздух. Смычок движется то вверх... то вниз... в пока ещё нежном, чуть торопливо бегущем ритме, а собственные пальцы скользят по грифу, вслепую находя нужные ноты. Струны отзываются на каждое моё касание, они живые — я это чувствую. Музыка затмевает всё вокруг, проходится по макушке каждой уложенной головы в зале, задержавшем дыхание, и я резко усиливаю движение смычка, заставляя руку двигаться всё более и более решительно, и играю легко, и дышу в такт песне, позволяя каждой ноте звучать так, будто она бьётся в унисон с моими чувствами, и не замедляю темп ни на секунду, стремясь рассказать свою безмолвную историю до конца. Я хочу донести до них всех своё счастье, свою песнь победы, что вот — я на сцене! Я на настоящей московской сцене! Поверх картинки переполненного блестящего зала под стать музыке накладывается другая — мои старенькие разноцветные зимние санки, хлопья снега, словно вырванные с узора на салфетке ручной работы, жёлтые окошки... унылость и серость, которую самому Вивальди в момент написания композиции в своей солнечной Австрии повезло не знать.       Ещё пара беззвучных в моей голове мгновений, и наконец я заканчиваю — мощным аккордом, резким движением смычка вверх, чувствуя вибрацию в ушах: она точно наполняет пространство вокруг меня. Секунды тишины кажутся вечностью, и в этот момент я снова на мгновение становлюсь тем, кем всегда мечтала быть — музыканткой, говорящей без слов.       Зал рухнул в дикий восторг — я открываю глаза, и прежде напомаженные лица дам и морщинистые, напряжённые лбы господ растворяются с уходом темноты в тыльных сторонах моих век, превращаясь в молодые, загорелые, прыщавые лица настоящих моих зрителей. Я снова в школе, снова в своём посёлке.       Я не задерживала взгляд ни на ком конкретном, слегка растягивая губы в бездушной улыбке, пока бьющиеся друг о друга ладони делали вид, что их очень тронуло и что их не притащили сюда силком. Я же считала, что музыкальные концерты и всё подобное им приобщение к искусству должны были быть сугубо добровольными, но кому важно, как я считала? Хлопки выходили абсолютно ровными, однотонными, но я была действительно рада даже такой публике. Разве что сильнее всех только аплодировали мне мой репетитор по музыке, Сергей Владимирович, и посоветовавший мне сыграть сегодня именно «Зиму», Лилия Павловна, Пятифанов — конечно, громче всех в этом зале, как и всегда, — какие-то незнакомые мне случайные девочки и... Катя?       Змея, словно сбросившая кожу, сидела в окружении вяло похлопывающих змеёнышей и — я это видела — совершенно искренне благодарила меня аплодисментами. Я пыталась рассмотреть выражение её лица, но из-за расстояния видела только три размытых пятнышка. Её сухие, пушистые, как у репейника, волосы подпрыгивали в такт щедрым соприкосновениям рук, и я чуть приподняла брови, в первый раз застав такую реакцию на что-то подобное у неё.       Катя, которая испытывает садистское удовольствие от стравливания одноклассников, как матадор — быков, друг на друга. Катя, которая, как вампир, питается чужой обидой и горем. Катя, которая со злорадной улыбкой наблюдает за мучениями своей жертвы. Катя, которая при чужой «пятёрке» с плюсом раздражительно поджимает губы и громко выдыхает воздух через нос. Я презирала каждый миллиметр кожи в ней, а теперь она хлопала в ладони так яро, будто хотела переломать в них все свои тоненькие косточки.       Я спустилась со сцены, дав пространство выйти двум ведущим, которые в тот же миг начали что-то зачитывать с листочка — я уже не слышала, что — и двинулась в сторону своего расположившегося на красных креслах класса. Я села позади Кати и всё это время не отрывала взгляда от её лица, что она в конце концов заметила и, оторвавшись от развесёлого шептания с одноклассницами, но всё ещё удерживая губы в оголяющей маленькие клычки улыбке, быстро подмигнула мне, а затем вновь продолжила шептания. Тут я вообще ничего не поняла, но, честно сказать, это было приятно.       Потом я, как и обещала себе, встретилась с Сергеем Владимировичем, поблагодарила его за угощение в виде каких-то незнакомых мне конфет, пошла домой... Сегодня не случилось бы ничего из ряда вон выходящего, если бы не аплодисменты Смирновой: но думать о том, что она так быстро приобщилась к классике, было сомнительно. Если бы к двум часам дня, когда небо сделалось ярко-голубым, в нашу с дедушкой дверь не постучали.       Шаркая резиновыми тапками, купленными когда-то давно в сельмаге, по досчатому полу, который ворчливо скрипел под каждым моим шагом, я засеменила к двери, отвлечённая от чтения уже давно прочитанной мною книги — от скуки. В поселковых домах (по крайней мере, в домах такого же типа, как у нас с дедушкой) — для городских (повторюсь в контексте в сотый раз: как вам повезло!), никогда не видавших деревню, — дверь запирается только входная, с улицы, ведущая в сени и кухню: если же говорить про дверь со стороны сеней, ведущую в комнаты, в которую сейчас и стучали, замков на ней не было, поэтому я просто с силой (так было надо) толкнула её назад, надеясь, что гость отошёл подальше.       Мои надежды не оправдались, когда я услышала сдержанное «ой» по ту сторону нашей неухоженной прихожей.       — Ой, убить хочешь! — из-за края двери высунулась теперь собранная во что-то сзади голова Кати, потирающей лоб худенькой ладонью.       — Извини, она по-другому не открывается.       Я продолжала стоять, думая, что Катя забежала за чем-то вроде, может быть, учебника или... Но она слегка двинулась в мою сторону, и я понятливо отошла назад.       — Захлопни посильнее, — выдала я, когда одноклассница уже пересекла порог моего дома.       Руки-палочки попытались выполнить мою просьбу несколько отчаянных раз, и я, перешагнув через входной коврик для обуви, просто приложила достаточно усилий для этого.       — Гос-споди, правила дома своего мне в следующий раз дай.       Я хотела переспросить: «Какой следующий раз?», но сдержалась, хотя она всё равно меня опередила, выдав сквозь оголившиеся от непонятной мне улыбки зубы:       — Полиночка, мне очень-очень-очень надо срочно научиться играть на скрипочке. Мама велела!       Я нахмурила брови, и картина стала ясна: она что, пыталась это сделать только для того, чтобы обойти меня? С другой стороны, требовательная Лилия Павловна действительно была на такое способна, так что, не раскрывая своих опасений и не надеясь особо чему-то «срочно» её научить, я просто ответила:       — Ну заходи.       Гадюка с прищуренными по обыкновению глазами и прямой поджатой улыбкой, растянувшейся вдоль линии её подбородка, принялась пятками снимать обувь, и ударила мне в ноздри своими ужасными духами, из-за которых я вздохнула про себя, уже раздумывая, как буду выветривать шлейф Кати из своей комнаты.